Валентин Сергеевич Маслюков 
Потом

Рождение волшебницы  – 3

«Рождение волшебницы. Книга 3. Потоп»: Время; Москва; 2005
ISBN 5-9691-0063-3
Аннотация

Третья книга романа-эпопеи «Рождение волшебницы» продолжает историю героев, с которыми вы могли познакомиться в книгах «Клад» и «Жертва». Населяющие этот роман воины и принцессы, лукавые вельможи, ученые чудаки, мальчишки и даже оборотни — живые люди во всей их человеческой сложности. В прекрасном, яростном и часто недобром мире лишенная всякой поддержки юная волшебница Золотинка и обреченный на одиночество княжич Юлий пытаются выплыть в житейском море, не поступившись ни совестью, ни любовью…

Валентин Маслюков
РОЖДЕНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ
ПОТОП
книга третья

Часто оглядываясь, Золотинка вошла под гулкие своды ворот, где застоялся мрак, и вдруг внезапным громом за спиной свалилась решетка, ухнула с закладывающим уши грохотом и стала намертво, разгородив мир. Редкая дубовая решетка в железных оковах. Она расчленила толпу ошалевших людей на тех, кто успел войти и кто нет. Испуганные беженцы, которым не хватило нескольких шагов до спасения, и всё, что осталось на той стороне: горы и небо, словно распались на части, лишившись свойственной жизни цельности — решетка расчертила весь посаженный на ту сторону мир на одинаковые, правильные квадраты-клетки. Наполненные искаженными лицами клетки.
Заскрежетали цепи, вздрогнул, начиная подниматься вместе с завывшими людьми дальний конец моста.
— Измена! — очнулась Золотинка. — Измена! — закричала она в голос. — Наших бросили!
Наших — это Тучку с Галичем, которых Золотинка так и не смогла высмотреть, это мессалонских витязей Нуты, десятки случайно приблудившихся к войску мужчин и женщин. Остановленные решеткой на мосту, они не имели иного выхода, как ринуться назад, чтобы не свалиться в пропасть.
Не переставая кричать, Золотинка проскочила в застроенный с трех сторон двор — шумным табором тут теснились люди, телеги, скот. Справа и слева от проезда стражники в кольчугах и шлемах натужно вращали цепные барабаны.
— Что же вы делаете, изверги, кто велел?! — кричала Золотинка. — Прекратить, говорю! — Она схватила грубый кожаный камзол за рукав.
Ее просто стряхнули, толстый кольчужник двинул локтем в живот — Золотинка охнула. Но смешавшийся у ворот пришлый люд волновался, мало кто понимал, что произошло, — Золотинкины вопли заводили и без того взвинченную бегством толпу, которая так податлива на крик «измена!» Весь двор, кажется, шатнулся к воротам, тогда как запряженные в работу стражники не могли отвлечься, чтобы восстановить порядок, — они продолжали безостановочное движение вокруг барабанов с цепями.
— Люди! — вопила Золотинка. — Они подняли мост, чтобы всех перебили по одиночке — там за мостом мессалоны. Сейчас их всех перебьют!
— Хозяин тут Рукосил! — надсаживал голос начальник стражи. А в толпе нашлись свои горлопаны и мгновение-другое казалось, что возроптавший народ ринется и сомнет охрану. Стражники бросили подъемные барабаны, хватаясь за мечи, — толпа отхлынула, а рукояти вертлюгов пошли вращаться назад, цепи загремели, убыстряясь, с сокрушительным стоном ухнул на место мост.
Увернувшись от стражников, Золотинка поймала Лепеля:
— Ты тут бузи, нельзя, чтобы подняли мост, — там, на дороге, мессалоны и наши, Тучка с Галичем. Я бегу искать Нуту. Ее люди отрезаны.
Золотинка огляделась. Нижний двор примыкал к разрушенному утесу, на котором из нагромождения диких глыб вырастали стены главной крепости, они перемежались башнями с деревянным верхом. Там на утесе, высоко над головой угадывался еще целый город.
— Принцесса Нута! Кто видел принцессу Нуту? — толкаясь между повозками и людьми, ни от кого не ожидая ответа, лихорадочно сыпала словами Золотинка. Она искала проход в верхнюю крепость и нашла без подсказки. Под крытым гульбищем обнаружились ворота, а за ними начиналась врубленная в скалу узкая и крутая дорога, огражденная со стороны пропасти брусьями. Золотинка пустилась бежать, но на первых шагах ощутила такую слабость, что должна была помогать себе руками, цепляясь за неровности отвесной скалы и все равно останавливаясь на вздох и на два. Выручила ее подвода: напрягаясь в хомуте, тащилась на подъем лошадь, а за ней другая, запряженная гусем; с измученно бьющимся сердцем Золотинка ухватила задок телеги и поволоклась следом. За новым поворотом оказалась она во тьме прорубленного в толще скалы проезда, и наконец, телега вытащила ее на свет.
На обширном, как городская площадь, дворе, обставленном со всех сторон разновысокими строениями, было многолюдно и бестолково. Золотинка сразу увидела Нуту — за круглым водоемом возле возка. Принцесса тоже приметила Золотинку, в лице мессалонки выразилась живая смена чувств.
— Ну вот же, вот, не утонула и не повесили! Какая ты бледная! А мне наговорили всё глупости! И почему ты острижена?
В глазах ее, что вовсе не удивило Золотинку, сверкнули слезы.
— Принцесса, — выпалила Золотинка. — Принцесса, я жива, не утонула и не повешена. Убивают Амадео и всех витязей. Рукосил велел поднять мост, чтобы курники перебили твою охрану. Гнусное и бессмысленное коварство!
— Что ты говоришь?! — подавлено прошептала Нута и оглянулась. Теперь и Золотинка заметила неведомо откуда взявшегося Юлия, который глядел на них напряженным и недоверчивым взглядом — в мучительном побуждении понять. Переводчика его Новотора не было нигде под рукой. Похоже, Юлию не нравился пылкий, лихорадочный разговор между невестой и волшебницей, но не вмешивался, а Золотинке тем более некогда было объясняться.
— Я говорю, — обратилась она к Нуте, — твои витязи остались за воротами. Их перебьют, ты останешься без охраны. Зачем это Рукосилу, не знаю.
— Золото здесь, — сказала вдруг Нута, как будто не понимая еще значения собственных слов. Просто так, словно приходуя в уме имущество и людей, сказала. — Казну уже привезли — восемьдесят тысяч червонцев.
Теперь уж Золотинка воззрилась на принцессу в немом изумлении; так ясно, так грубо обнажилась подоплека подлости, что и Нута, глядя на Золотинку побледнела.
— Ты мне поможешь? — молвила она слабым голосом и бегло поглядела на Юлия, который, однако, отвернулся, ни в чем не принимая участия. — Тебя хотели повесить, а ты всех околдовала. Говорят, ты все можешь, спаси меня! — жарко шептала Нута, заглядывая в глаза.
А ты? А ты? Где твои люди? — хотела сказать Золотинка, но что было толку просить друг у друга помощи!
— Сейчас нужно спасти людей! — Золотинка высвободила, почти вырвала руку, которую сжимала принцесса. — Собери, кого сможешь. Нужно заставить воротников, чтобы подняли решетку. Всё!
— Кого я соберу? — горько сказала Нута, оглядываясь на своих старцев.
Почтенные мессалоны склонились, отвечая взору принцессы, и тотчас расступились, сдернули шапки, склонившись еще больше, — провожаемый дворянами, подходил Рукосил в кожаном камзоле и травчатых полудоспехах. За несколько дней, что Золотинка его не видела, он постарел лет на десять: мешки под глазами, лицо осунулось, мрачный недобрый взор.
— Конюший! — сказала Золотинка, стараясь не терять самообладания. — Как хорошо, что вы здесь! Воротники преждевременно, без приказа подняли мост, они оставили за рвом уйму народу… и все мессалоны за стенами крепости. Нужно впустить отставших, эти люди нам еще ой как понадобятся!
— Ничего подобного! — возразил Рукосил по-мессалонски. — Необходимые распоряжения я уже сделал. Идемте со мной вы все увидите! — Ни Нута, ни Золотинка, однако, не сдвинулись, и он сказал мягче, вспомнив и об учтивости: — Позвольте, принцесса, руку. Идемте.
В основании круглой башни Рукосил отомкнул дверцу.
— Оставьте нас! — велел он сопровождающим.
— Принцесса! — не выдержала Золотинка. — Что хочет показать нам гостеприимный хозяин? Куда он ведет? Время ли осматривать подземелья?
Рукосил холодно хохотнул:
— Не время. Золотые слова: не время.
Нута поймала Золотинку за руку.
— Да-да, — залепетала она, путая слованский с мессалонским — все трое говорили неизвестно на каком языке. — Да-да… Всецело доверяюсь вашей чести и… и… — Не договорив, ничего более не придумав, Нута потянула к себе Золотинку, с очевидным намерением не отпускать ее от себя ни на шаг.
Рукосил только хмыкнул. Они вошли в сводчатое помещение голого камня, можно было различить начало винтовой лестницы вверх и какой-то неясный ход вниз. Конюший собрался прикрыть дверь, но следом сунулись Нутины дядьки, два почтенных мессалонских старца, и он впустил их — не весьма, впрочем, приветливо. Не стал он мешать и Юлию, который вошел с бесстрастным, ничего не говорящим лицом, и оглядевшись, но никого словно бы не узнав, подвинул на поясе кинжал.
Крутая винтовая лестница скупо освещалась бойницами. Рукосил поднимался впереди всех, потом девушки, за ними, не отставая, Юлий, а старцы хрипели где-то внизу, скоро их измученное дыхание едва уже различалась в недрах башни и вовсе сошло на нет.

Долгий и утомительный подъем вывел на круглую, обставленную зубцами площадку. Это было самое высокое место замка, отсюда крепость представлялась скоплением темных крыш, открылось общее расположение дворов. Хорошо просматривались и внешние подступы, падающие вниз склоны с чахлой растительностью, обнаженные, как кость, утесы, и крутая, на все небо гора, что закрывала солнце на западе.
За воротами замка перед убранным подъемным мостом, там где дорога обрывалась в ров, сгрудился отряд воинов под черно-желтым лоскутом.
— Они! Вот мои люди! — вымолвила, задыхаясь, Нута. На краю бездны она вцепилась в Золотинку еще крепче.
По склонам холма рассыпались широким охватом всадники. Их было много — не сосчитать. Новые отряды вражеской конницы подтягивались через деревню, тоже хорошо видную, на пустоши клубилась пыль, пронизанная тонкими, как волосок, копьями. Выше, на дороге, где прошли мессалоны, оставались брошенные вместе с лошадьми подводы, у обреза пропасти — глубокого, врезанного в скалу рва перед стенами замка — толпились беженцы.
— Все ваши люди налицо, принцесса, — сказал Рукосил. — Вот они тут, как на ладони. Можете проверить и не найдете убыли.
Он поднялся на перемычку между зубцами, выставив носок сапога над бездной.
— Ничто не укроется от взора, все увидим, — продолжал Рукосил, помавая в пустоте. — Придется подождать с четверть часа. У нас есть еще до начала четверть часа.
— Их будут убивать, — прошептала Золотинка.
— Напротив, — резко возразил Рукосил. — Они будут убивать.
— Они победят? — жалобно спросила Нута.
— Обратите внимание, принцесса, курники спешиваются. Не смеют наступать в конном строю.
— Это… это что значит?
— О! Это очень хороший признак!
Послушным кивком Нута выразила согласие. Она боялась высоты, боялась Рукосила, который стоял на краю бездны, боялась спрашивать и боялась молчать, понимая, что происходит что-то непоправимое. Прижавшись к Золотинке, Нута выглядывала из-за ее плеча. Юлий держался на отшибе и тоже глядел вниз, сложив на груди руки.
— Но их так много, курников, — прошептала Золотинка.
— Курников слишком много, — возразил Рукосил с нажимом. — Они не смогут составить правильный строй и будут мешать друг другу. В то время как передние ряды курников вступят в бой, задние будут томиться в бездействии. Наши перебьют их последовательно. По-сле-до-ва-тельно! — с ожесточением, сквозь зубы произнес он. — Перебьют их ряд за рядом. По мере поступления.
— Видишь, — прошептала Нута. — Последовательно. Это очень важно.
— Важно, — подтвердил Рукосил. — Когда бы их было меньше, они полезли бы в свалку все вместе, их нельзя было бы удержать, А так они не могут все сразу. Не пройдет! Не позволим! — он погрозил пальцем.
— Так бы они ринулись все вместе, — с выражением напряженного недомыслия в лице проговорила Нута.
С недоверием и недоумением Золотинка оглядывалась на принцессу и следила за конюшим. Рукосил оставался истово сосредоточен. Нута выказывала восприимчивость.
— Да что вы тут! — возмутилась Золотинка, принимаясь толкаться в объятиях принцессы. — Что вы тут, с ума посходили? Прикажите опустить мост, вот и все! Еще не поздно. Мост опустите! — крикнула она в пропасть. Сверху виден был нижний двор и цепные вертлюги возле ворот, где стояла усиленная охрана. Все там было спокойно, не приметно было, чтобы орудовал Лепель. — Мост! — надрывно закричала Золотинка, складывая руки воронкой. — Опустите мост!
Напрасно она надсаживала голос — внизу не слышали и не хотели слышать, а здесь… Рукосил только повел взглядом, Нута с искаженной улыбкой на лице оставалась и вовсе невменяема. А Юлий обернулся на крик, как оборачиваются на всякий случайный шум. Ладно, стоял он далеко, так что Золотинка не могла закатить пощечину. Но прошипела между зубов что-то нечленораздельное. Это он понял. И пожал плечами, не принимая от нее даже презрения.
— Мост! — встряхнула Золотинка принцессу.
— Невозможно! — отозвался Рукосил. — Совершенно исключено.
— Почему? — слабо полюбопытствовала принцесса, не замечая встряски.
— Победа или смерть! Я выбираю победу! А вы?
— Победу, — согласилась принцесса, слегка запнувшись. И обратила завороженный взгляд на медленно поднимавшихся вверх по склону курников.
— Почему же не стреляют со стен? — сказала Золотинка. Ее трясло. Она вырвалась из рук принцессы. — Бес вас всех раздери в омут! У вас есть катапульты? Где самострелы? Что у вас, в конце концов, к бесу, есть? Почему не метают камней?
Преклонив ухо, Рукосил выслушал несдержанную Золотинкину речь, потом безмятежно заметил:
— Обратите внимание, принцесса! Там посередке возле знамени твой воевода Амадео, обернувшись, машет рукой. Он вас увидел и машет, подает знак.
— В самом деле?
— Смотрите пристально. Движения руки едва различимы.
— Да, вижу, — зачарованно пробормотала Нута.
— Он как бы подает знак: все в порядке! Амадео выбирает победу. Полный порядок.
Невольно и Золотинка всматривалась.
— Ничего подобного! Никто не машет!
— Разуй глаза получше! — грубо обрезал Рукосил, переходя на слованский.
— Ну как же не видишь? — встревожилась Нута. — Как не видишь? — Она наклонилась над ограждением. По слабой родившейся из напряжения улыбке Золотинка почувствовала, что Нута действительно видит. Не замечая высоты, принцесса потянулась вперед, подняв тонкую ручку, чтобы приветствовать то, что представлялось ее замороченному взору.
Золотинка молчала.
— Стреляют! — отметил Рукосил. — У наших стрелочки с калеными наконечниками… так и жалят! И посмотрите на эту неповоротливую скотину, на курников — не успевают отмахиваться. С ног до головы в панцирях, изнемогают под тяжестью железа. Ой, не сладко им, дюже не сладко! Вот уж слово — скоты! Скотские слуги драной кошки Милицы!
— Драной кошки! — повторила Нута.
— Не успевают отмахиваться от стрел!
— Великий Род! — прошептала Золотинка. — Наши стреляют, а курники идут.
— Падают! — резко возразил Рукосил. — Как же они идут, если не успевают отмахиваться?
— Идут. Я вижу собственными глазами.
— Нельзя видеть то, чего нет. Если падают, то не идут. А я сказал падают!
Случайно оглянувшись, Золотинка ахнула — глаза Рукосила, покинув естественные орбиты, сместились: один глубоко врезался в лоб, другой спустился под основание носа, а там, где были их исконные места, под бровями, белела неживая кожица. Глаза, как две планеты, продолжали плавное вращение вокруг переносицы и завершили круг, вернувшись в исходное положение. Но в тот же миг Золотинка с ужасом обнаружила, что правый локоть Рукосила выскочил из сустава, тогда как ноги… обращены ступнями назад.
— Нельзя видеть то, чего нет! — назидательно повторил Рукосил. Глаза его быстро, почти мгновенно, совершили полный оборот в другую сторону.
Смутно угадывая неладное, принцесса окинула Рукосила рассеянным взором, пусто глянула потом на Золотинку… Ничего примечательного в облике конюшего не отметил и беглый взгляд Юлия.
Выходит, это я тронулась, подумала Золотинка. С усилием оставила она вывернутые назад ступни и посмотрела вниз. Явственно было видно, что стрелы не пробивают тяжелые доспехи и щиты курников.
— Падают! — бормотала принцесса вне себя. — Падают! Дохлые кошки Милицы! Дохлые поклонники драной кошки. Так и дохнут! Дрянь! Что я ей сделала? — судорожно вздыхая, Нута тискала руки.
— Вот глядите. Перестали падать и вступили в рукопашную, — повествовал Рукосил.
Взгляд назад убедил Золотинку, что неприятности с конюшим продолжаются: нос удлинился ниже подбородка и при резких движениях раскачивался. Не отвлекаясь, Рукосил закинул нос за плечо, чтоб не болтался.
— Дело дошло до мечей, ну вот — все в порядке! От мечей так просто не отмахнешься!
Ожесточенный звон закаленного железа вознесся до поднебесья. Треск пошел, без единой передышки треск на одной и той же, небывалой, невыносимой для ушей ноте. Золотинка забыла все, забыла и Рукосила с его скоморошьими странностями. Предсмертный стон и хрип витали в воздухе, стесняя пространство и не давая вздохнуть, — железная рука сдавила сердце. Ощетинившись усами, сложил губы в хищную полуулыбку Рукосил. Умолкла Нута, расслабленно приоткрыв розовый ротик. Побледнел Юлий, крепко схватился за каменную грань. И Золотинка… Все забыли друг друга.
Гнетущее безмолвие опустилось на замок — все подавил лязг и звон мечей. Замерли облепившие крепостные стены зрители, остановились все во дворах. Повар опустил уж занесенный было нож, служанки приникли к окнам, пытаясь разглядеть то, что происходило совсем не здесь, остановились, прислушиваясь, спустившиеся в подвал крючники. В самые темные, далекие уголки крепости проникал несмолкающий, как один бесконечный выдох, треск железа.
В куче сражающихся различался сверху рубеж, где сшиблись противники. Мечи и копья вгрызались в тело толпы, разрушая ее, разъедая и разнимая на части, толпы ходили ходуном, роняя людей. Качнулось и заколебалось черно-желтое полотнище, шатаясь вместе с пьяной от крови, остервенелой ратью… Вниз низринулось знамя и взметнулось, подхваченное другой рукой… Пало. Множество ног толклось на скомканном полотнище, превращая его в окровавленную рвань. Ноги наступали на лица, скользили по мокрым камням, запах крови пропитывал звон мечей.
— Ой! Я не могу! — простонала Золотинка, она стиснула виски.
— Но… кто же побеждает? — выламывая пальцы, спросила Нута.
— Теперь уж скоро! — заверил Рукосил, вращая глазами вокруг переносицы. — Глядите: наши окружили их со всех сторон и добивают. Ничтожная кучка дохлых курников — вот что это такое!
— Наши… наши, которые окружили? — спросила Нута. Она совершенно не замечала коловращения на лице Рукосила.
— Принцесса, справедливо бы было, чтобы наши потерпели поражение?
— Нет… я не верю!
— Побеждают те, которые окружили, значит, это наши.
— Да? — молвила она замирающим голосом. — Да… Спасибо. Вижу. Теперь понимаю. Конечно.
Юлий подле зубца глядел туда, где жестокая сеча оборачивалась резней и бойней, на щеках проступили желваки… но глаза его были закрыты. Он зажмурился.
Глаза Золотинки полнились слезами.
— Почему она плачет? — спросила Нута.
— От радости! — с ожесточенным возбуждением в голосе сказал Рукосил. — Если бы принцесса Септа, которая на самом деле, как установлено, не Золотинка, а царевна Жулиета, если бы она плакала от огорчения, то пришлось бы признать, что нашим туго. А поскольку дело-то обстоит как раз наоборот: наши терпят не поражение, а победу, наши терпят победу! то, значит, царевна Жулиета плачет от радости. В противном случае, опять же, пришлось бы допустить, что она не Жулиета, а Септа.
Золотинка рыдала, прислонившись к камню. Временами до ее сознания доходили деловитые замечания Рукосила, слышала она перемежающуюся дрожь и надежду в голосе Нуты. Треск и звон слабел — мечей становилось все меньше.
— Ага! Вот и последний, кажется! — сообщил Рукосил. — Гляди-ка размахался! Скотина-скотиной, а туда же… Сейчас мы его по башке! Трах! Бац!.. Отлично! Что надо! Получил?! Не нравится?! Готово.
Золотинка прянула к забралу башни и успела еще ухватить миг: человек упал на колено, пытаясь прикрыться мечом. Разили его со всех сторон, меч вывернулся, человек упал, потерявшись в толкучке.
Оставшиеся без дела победители с неостывшими еще мечами и распаленным сердцем двинулись на жмущихся ко рву беженцев. Железо смолкло — душераздирающий вопль пронзил слух. Потеряв мужество, беженцы прикрывались руками, все шарахнулись назад — к пропасти, так что одни срывались, цепляясь за соседей, другие бросались на колени с мольбой о пощаде — их месили мечами, секирами без разбора, пронзали копьями — головы, руки, плечи, лодыжки, скулы, кишки и печень… В считанные мгновения — дух не перевести — покончено было с этим ревущим, мычащим стадом.
И всё. На осклизлой, заваленной трупами земле остались победители. Не похожие на самих себя победители с безумным взором. Скорее ошалевшие, чем ликующие.
— Всех! Всех!.. — разевая рот, пыталась сказать Золотинка, но заглатывала слезы.
Отвернувшись от пропасти, взлохмаченный ветром Юлий уставился на нее в противоестественном забытьи.
— Драные кошки, — без выражения произнесла Нута. У нее стали стеклянные, не видящие глаза. Слепо двинулась она вслед за Рукосилом к лестнице.
А Рукосил, проводив Нуту на десяток ступеней вниз, возвратился под действием возбуждения — торжествующего и злобного.
— Кто, как не ты, погубил несчастных? — выпалил он с налету, не обращая внимания на немо присутствующего здесь Юлия. — Рыдаешь?! Теперь ты рыдаешь! Отлично! Вольно же тебе рыдать! Я проиграл сражение у Медвежьей Тони, я потерял корабли, людей, потерял союзников. Что же ты не рыдала, когда я просил о пустячном волшебстве? О мелкой услуге? Что мешало тебе навести на курников наваждение? Наваждение! И тысячи жизней были бы спасены! — Нос Рукосила выразительно изогнулся, но это был единственный миг, когда конюший говорил неискренне, не то, что действительно ощущал, и потому лицо, мимолетно исказившись, вернулось к обычным ожесточенным очертаниям. — Нет, ты хотела остаться в стороне. Положим. Но чего же теперь реветь? Что такого случилось? Один проиграл, другой победил. Победитель всегда найдется. Во всяком событии две стороны. Кто же заставляет тебя безошибочно выбирать черную? Кто заставляет сочувствовать слабому? Сострадай богатому, защищай сильного, ухаживай за здоровым и будешь крепко спать. А будешь брать сторону слабого… страдание твой удел. Ты выбрала проигравших. Сама их выбрала! Да. А стала бы ты рыдать, если бы мессалоны, войдя в замок, перерезали мне горло и всех перерезали, как сговорились? — Рукосилов нос предательски колыхнулся, о чем конюший, конечно же, не имел понятия. — Я кончил с предателями и дармоедами. Не реви! Не реви, говорю! Не выплакать всех страданий, всех обездоленных не утешить. Захлебнешься в слезах, если примешь на свои плечи все страдания мира. И еще, — сказал он, ступив на лестницу, чтобы уходить. — Никогда не пытайся помочь тому, кто не в состоянии помочь себе сам. Это тебе урок. — Он начал спускаться.
— Где мой Поплева? Что ты сделал с Поплевой? — выкрикнула Золотинка, не владея собой.
Несдержанный, жалкий в своей ненависти, вопль ее отозвался Рукосиловым хладнокровием. Возбужденный до злобы, он почти сразу же успокоился, словно только этого и ждал — чтобы Золотинка вышла из себя. Словно бы только этого — такой малости! — не доставало ему, чтобы утешиться в своих неудачах. Он ухмыльнулся — снисходительно.
— Ищи! — развел он руками. — Все, что найдешь, твое! — И ступил вниз.
— Где он? Где Поплева? — крикнула Золотинка вслед.
— Здесь! — послышался зычный голос в глубине башни.
И, поразительное дело! так глубоко забылась она мыслью, такое несчастье теснило сердце, что Золотинка, обнаружив рядом с собой Юлия, не уразумела, в каких отношениях к нему находится, она — совсем уж невероятно! — позабыла тут вовсе, кто он такой, — ничего не возникло в сознании, кроме ощущения, кроме изначального, надежно похороненного в душе чувства приязни и товарищества, которое без всяких основательных причин зародилось между ними в пору помойного приключения.
— Ах, Юлька, Юлька! — сказала она, глубоко страдая, и тронула его за руку.
Захваченный врасплох, под впечатлением того страстного горя, которое изобличало страдающее лицо девушки, он ухватил Золотинку с опередившим мысль побуждением.
А Золотинка уставилась в ошеломлении, тут только постигнув, кто такой Юлий. И после томительного, целебного мига промедления, с мукой в лице отпрянули они друг от друга.
Как в пропасть, ринулась Золотинка в витой проем лестницы и провалилась.
Юлий долго стоял, словно закоченев на холодном ветру. Потом сделал шаг, что-то припомнив… но опять забыл. И разрыдался. Безутешно и горько, как не рыдал уже с детства. Сжимал кулаки и тискал зубы, и все равно рыдал, раскачиваясь; нечем было заградить эту прорву слез.
А Золотинка, сбежавши до половины лестницы, едва не сшибла мессалонских старцев, одному из которых стало дурно от застарелой грудной жабы. Золотинка остановилась — внезапно. И, не дослушав пространных разъяснений, так же внезапно ринулась вниз по лестнице.

На нижнем дворе Золотинка нашла готовую к вылазке толпу ратников. Со стен стреляли: из луков, тяжелых самострелов, которые взводили по два человека сразу, пускали камни пращами и, сверх того, имелась у них катапульта.
Запоздалое усердие защитников крепости никого не могло спасти. Что толку было теперь яриться? Больше они гомонили и улюлюкали, чем стреляли, и под этот шум воротники подняли решетку, заверезжали цепи и со стоном упал мост. Заградившись щитами, ратники устремились под своды воротного проезда на пробивавшее впереди солнце. А вслед за воинами храбро двинулась досужая челядь и даже женщины, совершенно ничем не вооруженные. Поток увлек Золотинку, которая поняла, что значит эта храбрость, когда вышла на перекинутый через ров мост и окинула взглядом окрестности. Курники отступали — скатились к подножию холма и уходили в сторону деревни. Валившая из замка толпа рассыпалась по обочинам дороги, занятая не столько ранеными, сколько добычей — храбрецы обшаривали еще не остывшие тела поверженных.
Во рву, на дне пропасти жутко стонали люди. Как они могли уцелеть? Или это стонали здесь, на залитом кровью склоне? Спотыкаясь и скользя, Золотинка сделала несколько шагов и, обхватив голову, остановилась, не имея сил ступать среди поваленных в безвольных положениях тел. Среди шелестящих стонов и умирающего дыхания. Взор останавливали чудовищные раны: отваленная щека, разрубленная челюсть, скошенное кровавым мазком плечо…
А стервятники уже тащили добычу: запятнанные кровью доспехи, одежду, сапоги, ремни, оружие. Если бы курники надумали сейчас вернуться скорым шагом, всех бы захватили врасплох, разя направо и налево и, может статься, ворвались бы в замок. Но, верно, у них было много раненых, победа досталась им тяжело; взобравшись на лошадей, они уходили нестройным табором, удалившись уже на версту или полторы.
Как оглушенная, опустилась Золотинка возле белокурого мужчины с узкой бородкой на бледном лице. Истыканная в нескольких местах куртка его потемнела от бурой влаги, лужа крови натекла в каменистую рытвину под боком. Подобравши кинжал, Золотинка отрезала у себя от подола длинную полосу ткани, потом спорола одежду на изрубленной груди и, взявшись уж было перевязывать, уразумела, что мужчина мертв. Он испустил дух прежде, чем Золотинка остановила на нем исполненный ужаса и жалости взгляд. Конечности похолодели, осмысленное выражение сошло с лица, пустые глаза глядели в пустое небо.
Но кто-то взывал о помощи! Бродившие по склону добытчики обращали внимание лишь на тех, кто способен был говорить. Увы, они болботали по-мессалонски, и добытчики, не желая понимать, чего хотят раненые, ограничивали свое участие тем, что не решались их раздевать. И пока Золотинка, торопливо отрезая от платья новые и новые полосы, перевязывала одного, другой тут же под боком испускал дух. Многих, наверное, можно было бы еще спасти, но каждый миг промедления уносил жизни.
— Нужен мох, сушеный сфагнум! Чистые повязки! Пожалуйста, кто-нибудь! — крикнула Золотинка в пространство, всякому, кто слышит, и тотчас кинулась к бледному, как смерть, мальчишке, который стонал, придавленный хладеющим телом латника.
С усилием, надрываясь, она перевернула тяжелого мертвеца и быстро нашла рубленную до кости рану. Мокрый липкий рукав куртки нужно было удалить, а потом Золотинка зажала разруб, стянула скользкие от крови края, и, с отчаянием чувствуя, как уходит жизнь, припала к рубцу ртом, для чего пришлось ей прилечь на землю. Плечо мальчишки горело, как раскаленная головешка, жгучая кровь заливала пальцы, но Золотинка обволакивала рану дыханием, делая неясное для себя самой усилие… И головешка под окровавленными руками притухла, новый, прохладный ток пошел в плече. Еще недолгий час не оставляла Золотинка усилия, и когда расцепила онемевшие пальцы, то страшная рана не разошлась, она слиплась, сомкнулась и покрылась тонкой красноватой корочкой, какая бывает через две недели лечения.
— Нужно перевязать, чтобы не повредил сам себе, — сказала Золотинка каким-то образом очутившейся рядом Любе, — и ради бога, дайте ему пить.
Подол изуродованного, куцего платья, колени, живот — все было в бурой грязи, потому что Золотинка встала из лужи крови. Она передала мальчишку Любе и пошла дальше на поиски живых — наклоняясь, чтобы ощупывать руки, губы, приподнимать сомкнутые веки и слушать сердца. Теперь она останавливала кровь и затягивала раны почти сразу, немногим больше времени потребовалось бы ей, чтобы зашить распоротый шов нитками. Залеченных Золотинка передавала помощникам, которые у нее объявились неведомо откуда и как — Золотинка не понимала этого, как не сознавала ничего вообще, кроме остановившихся зрачков, едва ощутимого тока крови в жилах, кроме помертвевших уст, страшно располовиненных членов. И так она обошла десятки людей, спасая не считанные жизни…
Когда наткнулась на Тучку. Перевернула его на спину — кто-то помог ей в этом — и нащупала запястье. Рука Тучки похолодела и жилы не бились. Она приподняла веки — зрачки застыли. Она расстегнула на груди одежду и припала…
Потом она села наземь.
Тучка глядел презрительно прищуренным глазом. А другой оставался закрыт. Тучка. Неподвижный, немой и строгий. Словно бы и там, за чертой смерти, знал он и помнил о несправедливых подозрениях дочери, которые отравили его последние дни.
Ни во что Тучка не обратился после смерти — он не был оборотнем. Ничего ужасного с ним не произошло, кроме опять же — смерти.
— Но он же мертв, — сказал кто-то.
— Да-да, — согласилась Золотинка. Ее не оставили в покое, и она поднялась, потому что люди еще жили.
Покалеченных и недужных перенесли в крепость и уложили на деревянном полу большого темного покоя. Здесь среди удушливых запахов крови Золотинка оставалась до глубокой ночи. Она спотыкалась от усталости, когда Люба увела ее, наконец, спать.

Утром было условленно перемирие, чтобы убрать тела. Скоморохи похоронили Тучку и Галича на склоне крепостного холма. Мессалонов свалили в одну большую яму, а курники хоронили своих поодаль в другой большой яме. Их яма была немногим меньше нашей.
Завернувшись в плащ, Золотинка стояла у могилы Тучки, пока на стенах крепости не заиграла труба. Она была последней, кто вошел в ворота, — решетка за спиной упала, как рявкнула.
Однако к Рукосилу ее пустили не сразу.
Смазливый юноша с тонкими, опасно заостренными усиками, оглядел поношенный Золотинкин плащ, который достался ей от Лепеля, и с развязной свободой розовощекого красавца потрогал стриженную Золотинкину шерстку. Он назвал девушку цыпкой. Ушел, а потом вернулся с известием, что конюшенный боярин Рукосил просит царевну Жулиету обождать. Опасно заостренные усики как будто бы не притупились, однако на этот раз розовощекий юноша не подобрал для Золотинки ни одного уменьшительного имени, хотя в запасе у него имелись, разумеется, еще и крошки, и лапки, и зайчики и множество других незначительных по размеру существ.
С некоторой осторожностью он спросил не та ли царевна Жулиета девица, что лечила вчера раненых. Золотинка призналась, что та самая. Одному хорошему, можно сказать, очень хорошему знакомому, сообщил тогда молодой человек, чертовски не везет в кости. Так вот, не возьмется ли царевна Жулиета за известную мзду этому делу пособить? Нет, Золотинка за трудные дела не берется. Ага, сказал молодой человек, ясно. Но дело не представляется ему трудным. Нет, Золотинка ни за какие дела не берется. Ага, сказала молодой человек еще раз и с трудом, как кажется, удержался от цыпки.
Ее оставили ждать в узком и темной коридоре, под сводами которого свисали на цепях кованые светильники. Выцветшие ковры на стенах повествовали о земной жизни всемилостивого господа нашего Рода. Последовательно были изображены зачатие солнечным лучом и рождество Рода. Подвиги Рода в колыбели, посрамление учителей, словопрение о вере, чудесное плавание на мельничном жернове, воскрешение семисот семидесяти мертвых, проповедь высшего блага и, наконец, мученическая смерть на колесе.
Золотинка имела достаточно времени, чтобы изучить ковры, поучительное содержание которых так мало вязалось с образом жизни Рукосила. Как большинство образованных людей своего времени, Рукосил, конечно же, не принимал на веру благочестивую ложь составителей Родословца.
Снова явились Острые Усики, совсем присмиревшие, и, проведя Золотинку через сени, растворили перед ней тяжелую двустворчатую дверь.
Золотинка ступила в обширный и высокий покой с тремя большими окнами на запад, судя по положению солнца. Несколько в стороне от окна и боком к свету покоился на двух резных столбах тяжелый стол, за которым сидел в окружении письменных принадлежностей и каких-то мелких вещичек Рукосил — в золотом халате с белыми отворотами. Поодаль в глубине покоя высилась обширная кровать под грязно-розовым балдахином. Подле нее на маленьком столице стоял таз и кувшин для умывания. В огромных напольных вазах торчало составленное диковинными букетами оружие — копья, бердыши и дротики, мечи, сабли и кончары.
— Я пришла за Поплевой, — молвила Золотинка, остановившись у порога. Дверь за спиной прикрылась без ее участия.
Оторвавшись от бумаг, — по всему выходило, что Рукосил очень занят — он кинул небрежный взгляд.
— Не вижу радости.
Свежие щеки чародея румянились, бодро топорщились усы, пышно лежали завитые волосы, но глаза, больные глаза, ушли в темную сеть морщин, которая волшебству не поддавалась.
— Подойди сюда.
Она прошла пустым пространством комнаты и стала перед столом.
— Сними капюшон.
Она откинула капюшон и тогда он стал смотреть на нее, поигрывая большим белым пером.
— На причешись. — Он потянулся за гребнем, который лежал обок с чернильницей, отвороты халата разошлись, обнажая волосатую грудь.
Золотинка провела гребнем несколько раз и вернула его на край стола. Рукосил пристально наблюдал всякое движение девушки. Потом он отодвинулся вместе с креслом от стола, взял из готовальни маленький подпилок для ногтей и занялся руками, поглядывая на Золотинку.
Бесчувственное выражение в ее лице, которое так занимало Рукосила, имело еще и ту причину, что Золотинка ощущала покалывающую ломоту в затылке — предвестник мучений, которые неизбежно должно были последовать за потраченным на раненых волшебством.
— Хорошо, — раздумчиво играя бровями, молвил Рукосил. — Получишь ты своего Поплеву. Но сначала…
— Вот сейчас ты солгал, — бесстрастно сообщила Золотинка, бросив взгляд на выкатившиеся из орбит глаза.
Рукосил осекся, подпилок в руке замер. Уловил он в голосе девушки что-то такое, что заставило его поежиться в предощущении беды, размеров которой невозможно было наперед и помыслить.
— Да-да, — кивнула Золотинка. — Я читаю у тебя на лице каждое слово лжи так же верно, как… Ну, словом, всякий раз, когда ты сознаешь свою ложь, у тебя глаза на лоб лезут… и другие столь же выразительные коленца. Это открылось вчера, когда ты витийствовал на башне.
Рукосил облизал губы. Потом очень осторожно положил подпилок на исписанный лист и запахнул халат, прикрыв обнаженную грудь. Он не произнес ни слова.
— Отдай Поплеву и отдай Миху Луня и я уйду. Теперь уж тебе от меня не будет проку. Что толку в человеке, при котором зазорно и рот открыть? Да и мне не в радость глядеть, как ты хлопаешь ушами и орудуешь носом.
— А как ты это видишь? — молвил он, сообразив, ни к чему не обязывающий вопрос. Затруднительно ведь солгать вопросом, хотя, конечно, и это можно.
Золотинка пожала плечами:
— Ну, я сказала. Лицо перекошено и кривляется.
Непроизвольно он приподнял руку, чтобы тронуть нос, и устыдился движения.
— Невозможно. Это никак невозможно! — сказал он, но голос дрогнул и нос шевельнулся.
— Врешь! — отрезала Золотинка. — Ты вовсе не убежден в том, что это невозможно.
— А вот и нет! — вскричал он, распаляя в себе негодование. Сердито выдвинул ящик стола и схватил маленький ключик, который принялся увеличиваться в размерах.
Слева от входной двери он провел рукой по голой, тесаного камня стене, и образовалась скважина. Заметно подросший ключ точно к ней подошел — стена побежала трещинами, часть ее начала поворачиваться со слабеньким крысиным писком. Растворилась глубокая выемка, где стояли на деревянных полках десятки припухлых от непомерной мудрости и почтенного возраста книг. Рукосил выхватил одну из них размером в восьмую долю листа.
— Указатель к полному изводу «Дополнений». К полному! — сказал он и начал листать, без всякого уважения к книге слюнявя палец. — Вот же, вот… Не сказано… Пропущено… — Он останавливался и снова начинал листать. — Нет! Нигде. Ничего такого нет. Не до-пол-не-но! — с напором провозгласил он. — Великие умы древности забыли, видишь ли, упомянуть, а она, сопля несчастная, внесет свое дополнение! Не рассказывай мне сказки!
И швырнул книгу на место.
— Как хочешь, — ровно сказала Золотинка. — Я предупредила.
Он заходил по комнате, возбуждено запахивая халат — хотелось ему укутаться по самое горло, — и потерял меховой шлепанец.
— Потолок этот из рыбьей кости! — воскликнул он, вскинув руку, а взор устремивши на Золотинку.
Она только хмыкнула, глянув на дубовые балки над головой.
— Но это невозможно! — повторил он, остановившись перед Золотинкой в одном шлепанце. — Невежественная самонадеянная девчонка! — почти выкрикнул он. И остановился: — Что? Солгал?
— Почему? — пожала плечами Золотинка. Дерганное возбуждение Рукосила ничего в ней не задевало. — Что тут не так? Ты пытаешься ловить на пустяках, потому что сразу понял, что я права. Бывали вещи и более невероятные, но это вот задевает тебя лично. Потому оказалось и невероятным, и невозможным, и бесстыдным, и нечестным, по видимости.
Он остановился, тут только, кажется, осмыслив все Золотинкой сказанное вполне и до конца, во всех далеко идущих следствиях. И прошипел, приблизив застылое лицо:
— Но ты-то понимаешь, что за такую проницательность убивают?!
— Догадываюсь, — отвечала Золотинка. — Поэтому я и хочу уйти. Чтобы не вводить тебя в искушение. Так вышло. Извини. Отныне между нами ничего не возможно. Никакие отношения вообще. Извини еще раз. И отдай мне Поплеву с Михой Лунем. Больше меня здесь ничто не держит. Я уйду и обещаю ни в чем тебе не противодействовать.
Подождав не скажет ли чего Рукосил, она добавила:
— И я поняла, зачем ты лгал, будто не знаешь ничего о Поплеве. Казалось бы, такой пустяк — что там Поплева, когда весь мир у ног! А тут не весь мир — одного человека отдать. Но ты боялся Поплевы. Ты ревновал. Заранее уже ревновал. Ты боялся, что придется делить меня с Поплевой, а, может быть, и того хуже…
Рукосил сделал несколько неровных шагов, не замечая, что потерял шлепанец, отодвинул книги и взгромоздился на стол. Множество сложных и трудных чувств выказывал его взгляд, но не было в нем уже той липкой и холодной одновременно сладости, с какой он просил Золотинку откинуть капюшон и причесаться. От этого, кажется, Рукосил излечился — от сладости. Взгляд его выказывал скорее недоверие, настороженность, враждебность… А более всего растерянность.
— Поплевы нет в замке, Поплева далеко, — соврал он, покачивая на весу единственным шлепанцем.
— Врешь, — заметила Золотинка, не распространяясь.
Щеки чародея пошли пятнами. Таким Золотинка Рукосила никогда не видела и даже представить себя не могла: краснеющего от смущения Рукосила!
— Мы уйдем с Поплевой, мы исчезнем, чтобы не попадаться тебе на пути. И я не буду волхвовать, я хочу жить. Я хочу жить, — повторила Золотинка с мимолетным вздохом.
Спокойная убежденность ее не укрылась от Рукосила. Он колебался, не зная, на чем остановится, и замолчал надолго, словно Золотинку забыл, погрузился в трудную и безрадостную думу. Раз или два Золотинка примечала, как на лице его шевельнулся нос, вытягиваясь, — Рукосил, похоже, и самому себе лгал или пытался лгать, но это были слабые, преходящие побуждения. Не такой он был человек, чтобы водить самого себя за нос.
— Как жаль, как жаль, — промолвил он потом с обнаженным чувством. — И какое, боже! жуткое одиночество. — Уронил голову и опять задумался.
— Послушай, Золотинка, — вскинулся он. — А ведь чудесное у тебя имя. Кто ж это придумал: Зо-ло-тин-ка. Тин-тин-тин! Холодные такие льдинки… Так и падают за шиворот. — Золотинка невольно хмыкнула: она не видела ничего чудесного в том, что за шиворот тебе сыплется лед. — А ведь слушай, я было… вот ведь как… Я, кажется… кажется, немножко тронулся.
Глаза его, глаза Рукосила, заблестели.
— И какое жуткое одиночество, — повторил он. — Великому ровни нет. Рукосил один во всем мире. Я мог бы тебя приблизить, тогда бы нас стало двое. Мог бы тебя приподнять, чтобы ты стала вровень… И вот — один. Так холодно на высоте. Холодно. И боже мой! как посмеялась бы Милица: великий Рукосил дал маху! Это ж надо…
— Вот ты теперь не кривил душой, — тихо сказала Золотинка. — Жаль, что ты не можешь остановиться.
— А вдруг это пройдет? — спросил он, имея в виду совсем не то, что Золотинка. Вряд ли он ее слышал. — Волшебство твое притупится? Со временем. Почему нет? — Рукосил вскинул голову, но примирительная мысль не долго его поддерживала. — Нет… — упал он голосом. — Так, значит, все оно и есть. Кончено… И странный ты человек. Странный. Таких людей не бывает… Ну так что ты теперь от меня хочешь после того, как пришла и плюнула в душу?
— Отдай мне Поплеву и Миху Луня.
— Да нет, пожалуй, — сказал он раздумчиво, словно бы еще не решив, — пусть лучше Поплева останется у меня заложником.
Золотинка глядела с молчаливым укором, и от этого… от этого новая боль, боль безнадежности защемила черствое сердце Рукосила.
— А что, — сказал он, помолчав, — Юлий тоже виляет носом?
— Он помалкивает.
— Значит, ты никогда никого не сможешь полюбить?
— Я уже люблю.
— Кого?
— Поплеву.
— Чушь! Это только так говорится. Ты не знаешь, что такое любовь.
«А ты знаешь?» — безмолвно вскинула глаза Золотинка, и он осекся.
— Поплева тоже заиграет лицом.
— Поплева никогда не врет.
— Таких людей не бывает.
— В порядке исключения.
— Ни в каком порядке.
— Хорошо, скажем так: Поплева никогда мне не соврет.
Рукосил стиснул кулаки и молчал долго. Ровно столько, сколько молчала и Золотинка — то есть очень долго.
— Ну вот что, — трудно заговорил он, как бывает, когда пересохнет горло. Он встал. — Мое последнее слово: если ты такая умная, ты сама найдешь Поплеву в этом замке. Ищи.
— Он здесь, в замке?
— Да.
— Ты превратил его в предмет?
Рукосил злорадно ухмыльнулся:
— Разумеется, я не скажу ни да, ни нет. Я вообще предпочитаю отныне общаться с тобой как можно меньше. Управляйся как знаешь. Тебе дадут ключи… Даже нет. Я приставлю к тебе человека. Самого Хилка. Хилок Дракула, это дворецкий, честнейший человек. Посмотрим много ли тебе будет пользы от его честности. — Рукосил загадочно хмыкнул. — Ищи. Понадобится месяц — месяц. Год — пожалуйста, год. Понадобится десять лет — не жалко, ищи и десять.
Золотинка окинула взглядом захламленный стол Рукосила, где среди множества нужных и не нужных вещей могло затеряться до десятка заколдованных людей.
— Ты даешь слово, что отпустишь с миром меня, Поплеву и Миху Луня, если я их найду?
Рукосил молчал, мучаясь… и, сглотнув, сказал:
— Больше я не отвечаю на твои вопросы. Ищи. Это все.
— А что бы тебе не отпустить меня по-хорошему?
Рукосил задумался, словно бы эта простая мысль никогда не приходила ему в голову. И сказал потом:
— Поцелуй меня.
— Нет, — тихо качнула она головой.
На щеках его заиграли желваки — быстро же он переходил к противоположным чувствам.
— Приходи завтра. Я велю Хилку бросить дела и заниматься только тобой.
— Хорошо. — Золотинка не выказывала нетерпения. Она уже сообразила, что неделю-другую нужно будет только изображать поиски, не прибегая к хотенчику, чтобы не обнаружить его раньше времени. Хотенчик — главный был ее расчет и надежда. Тот, что у Юлия в кандалах, или другой.
Она не сомневалась, что страстное желание вырваться из-под гнетущей власти Рукосила, желание спасти Поплеву и обрести нравственный покой пересилит все остальное. И после предательства на майдане, когда Юлий и пальцем не шевельнул, чтобы вызволить ополоумевшую от страха и боли девчонку из-под дерева повешенных… после этого нет, хватит — она чувствовала себя свободной. Она излечилась. Ничто не заставит ее обратить свои помыслы к Юлию, не обманется и хотенчик.

Назавтра Золотинку поджидал дворецкий, носатый дядька в коротком, до пояса меховом плаще. Он встретил ее учтивым поклоном и не садился. Здесь же, отступив на несколько шагов, дюжий малый держал тяжеленную корзину железок. Это были ключи от помещений и подвалов замка.
Дворецкий бесстрастно уведомил царевну Жулиету, что поступает в полное ее распоряжение. Покосился на корзину ключей и вздохнул. Дворецкий глядел печальными умными глазами. У него были тонко сложенные чувственные губы, хищный нос и простецкая борода лопатой, наполовину седая. Изъяснялся он с исчерпывающей краткостью и каждое сообщение сопровождал вздохом.
Его звали Хилок Дракула.
Проходя с Золотинкой по двору, Хилок Дракула со вздохом распорядился высечь зазевавшегося парня, проступок которого так и остался для Золотинки тайной. Парня немедленно уволокли. Со вздохом Хилок Дракула сообщил Золотинке, что конюший Рукосил один из самых могущественных вельмож княжества. А пойдет и выше. Отвечая на вопросы, он упомянул четырех жен Рукосила и, помолчав, заключил со вздохом: бедняжки! Были и дети, как не быть, сказал он еще, однако от дальнейших воздыханий воздержался.
Для начала Золотинка решила уяснить себе общее расположение крепостных укреплений и построек. Поднимаясь на стену, она продолжала расспрашивать:
— Как мне вас называть Хилок или Дракула?
Вопрос застиг дворецкого на открытой со стороны двора, узкой крутой лестнице, вопрос вызвал глубокий вздох, а потом полную остановку. Дворецкий погрузился в раздумья.
— Дракулой, — решился он после некоторых колебаний. — Царевна Жулиета, — торжественно сказал он, — никто не называет меня Дракулой.
Был ли это знак особого доверия со стороны дворецкого Золотинка не поняла.
— Вы покажите мне все, что я попрошу? — спросила она, пытливо всматриваясь.
— Все, — подтвердил Дракула, не дрогнув лицом.
— Так распорядился конюший?
— Да.
— Вы знаете, кого я ищу?
— Знаю.
— Как вы думаете, Дракула, смогу я найти Поплеву в этом замке?
— Нет, — отвечал он без колебаний, — ни в коем случае.
— Но я упорная, я очень вредная. Если понадобится, я буду искать годами.
Они стояли на крутой каменной лестнице, Золотинка выше, а дворецкий на несколько ступенек ниже. Он призадумался.
— Должно быть, хозяин имел это в виду.
— Дракула, вы плохой слуга, — сказала она.
Дракула вздохнул. Потом, подумав, он вздохнул во второй раз и после третьего вздоха показал рукой вверх:
— Прошу вас, царевна-принцесса, поднимайтесь.
Они взошли на стену, укрытую на всем протяжении навесом под черепичной крышей. Через проем между зубцами Золотинка увидела нижний двор, нижние стены и растревоженную стаю воронья в небе. Черные птицы кружились взбаламученным вихрем.
— У меня умерла жена, — сообщил дворецкий, присматриваясь к воронью. Золотинка испуганно оглянулась. — Две недели назад, — добавил он.
— Она звала вас Дракулой? — тихо спросила Золотинка.
Дракула промолчал.
— Видите стервятников, — сказал он. — Не всех, значит, убрали — разве усмотришь? Когда мне с трупами возиться — столько народу кормить надо. Всех, кажется, закопали, а поди ж ты… Разве эти спохватятся. — Он показал в низину за деревней, где вдоль русла пересохших потоков белел палаточный город курников. Множество работных людей копали там ров и сооружали грубую каменную стену для защиты от вылазок из крепости.
— С чего вы советуете мне начать? — вернулась к своему Золотинка.
Дракула вздохнул:
— Ваш родственник жив? Или вы полагаете мертв? Где вы хотите его искать, среди живых или среди мертвых?
Вопрос был такого рода, однако, что дворецкий не стал дожидаться ответа.
— Тогда начните с мертвых. Есть тут у нас одно нехорошее местечко.
Золотинка молча кивнула. Она не стала спрашивать, кто посоветовал Дракуле, чтобы он посоветовал Жулиете это нехорошее местечко, потому что заранее решила не зарываться и не начинать поисков слишком прытко.
Снова они прошли двор и где-то между двумя высокими зданиями на западной стороне, отомкнув окованную железом дверь, спустились в темный подвал, где сразу же понадобился факел.
Рваный метущийся огонь разогнал крыс. Вдоль прохода валялись ломаные, засыпанные трухой корзины, бочарная клепка и доски. Освещая путь по протоптанной среди окаменевшего хлама тропинке, Дракула вел за собой Золотинку, а последним, боязливо озираясь, тащился малый с ключами. Боковые проходы возвращали эхо, на неизвестно куда ведущих дверях висели запыленные, давно никем не тревожимые замки. Отомкнув один из них, Дракула начал спускаться по стертым каменным ступенькам.
Подвалы кончились, теперь дворецкий вступил в прорубленный в скале ход, настолько низкий, что одна только Золотинка могла идти, не сгибаясь. Малый с ключами жался все ближе, слышалось его стесненное дыхание. Золотинка ничего не спрашивала, никто не произносил ни слова, и от этого напрягался слух. Тишина подземелья полнилась едва постижимыми звуками. Иногда Дракула задерживался на росстанях, словно припоминая дорогу. И не мудрено: судя по времени, которое занимало подземное путешествие, неведомо для чего устроенные выработки тянулись в толще горы на многие версты, недолго было и заплутать; Золотинка поняла, что они оставили крепостной холм и ближайшие окрестности Каменца, удаляясь под землей в неведомом направлении.
И кажется, это не был еще конец пробитых в горе проходов, когда Дракула свернул налево и за поворотом обозначились в темноте просветы, потянуло свежестью. Ход упирался в проржавленную дверь с засовами. Дракула нашел ключ, заскрипели петли, и открылся сверкающий в пустоту проем.
С подлинным потрясением Золотинка обнаружила себя на краю пропасти. На расстоянии сотни саженей перед ней сверкали залитые солнцем белые скалы, крутой обрыв, в неровностях которого цеплялась раскиданная охапками растительность. Между дальней кручей и порогом двери не было ничего, кроме пронизанной светом пустоты, которая и сама излучала синеватое сияние. А рядом, за притолокой, так что можно было дотянуться, свисали глянцевитые листья корявого кустарника.
Золотинка ступила шаг, ближе к порогу, и тогда поняла, что ход окончился в диком горном ущелье. Уцепившись за косяк, она глянула вниз: на дне пропасти струился ручей. Желтоватый между камней, бледно-зеленый в спутанных зарослях кустарника, он еще раз менял цвет там, где ложилась размашистая, переброшенная через провал тень. Поток искрился и пенился, но шум бурлящей внизу воды почти не достигал ушей.
— На камнях, — сказал за спиной Золотинки Дракула. — Туда у нас с незапамятных времен сбрасывают тех, от кого нужно тайно избавиться, и все такое. А вот лестница.
У самых ног Золотинка разглядела уступ, который был ступенькой, такие же неравномерно выбитые полки-уступы имелись и ниже, они уходили наискось под нависшую в пустоте глыбу и пропадали из виду.
— Вы советуете мне спуститься? — промолвила Золотинка слабым голосом.
— Нет, царевна-принцесса, — отвечал честный Дракула, — я не советую вам спускаться.
— Вы будете меня сопровождать?
— Ни в коем случае. Я ничего не ищу.
Установилось молчание.
— И туда вообще кто-нибудь лазил? — сказала, наконец, Золотинка.
Дракула ответил невнятной гримасой. В темных недрах скалы, куда уводил ход, в руках слуги теплился огонь. Детина с ключами не был любопытен и не выказывал желания глянуть хоть раз в пропасть.
— Хорошо, я спущусь, — сказала Золотинка, будто они ее уговаривали.
— Ваша воля, — отозвался Дракула.
— Прямо сюда? — зачем-то спросила девушка, указывая на первую ступеньку.
— Возьмите оружие. Туда волки наведываются, на падаль.
На это Золотинка не нашла что сказать. Дракула подозвал детину и тот снял кожаный пояс, на котором висел тесак. Золотинка скинула плащ, разулась, потом неловкими руками принялась застегивать пояс с оружием. Подходящей дырочки не нашлось, слишком широкий ремень проскальзывал на бедрах.
— Через плечо, — посоветовал Дракула.
Она попробовала приладить ремень по-новому, но скоро освободилась от него и бросила на пол.
— Черт с ним! Как-нибудь!
Больше не мешкая, Золотинка повернулась спиной к пропасти и нашла босой ногой уступ. Спустившись ниже порога, она почувствовала, что напряжение отпускает ее. Все оказалось не так страшно, как мнилось в бездействии. Расчетливо высеченные ступеньки нигде не прерывались, едва она начинала пугаться, ничего не ощущая под ногой, как находила особо для этого случая вырубленный в скале захват, можно было перенять руки и тогда сразу обнаруживалась шершавая и неровная ступенька. Лестница, не везде отвесная, извивалась по склону, применяясь ко всем пологостям и расселинам, которые только можно было сыскать. Местами спуск позволял выпрямиться и не держаться руками.
Очутившись на осыпи, ниже которой начинался перемежающийся прогалинами кустарник, Золотинка огляделась. Лестница увела ее в сторону от тех валунов в русле ручья, которые запомнились ей сверху. Она стояла, не двигаясь, но кроме однообразного журчания воды не слышала ничего. Тогда, ощупывая ногой камни, чтобы не поколоться, девушка начала пробираться между кустов и тут приметила кости — оглоданные и растасканные. Выбеленные и уже почерневшие так, что сливались со щебнем. Хотелось остановиться, затаив дыхание, прислушаться, и Золотинка не торопилась. Когда же она возвращалась взглядом к утесам над головой, то не могла разглядеть ни ступенек, ни двери тайного хода, затерявшейся где-то немыслимо высоко. Она подумала, не крикнуть ли Дракуле, но крик казался еще страшнее безмолвия.
Здесь никто не бывал. Среди чахлого кустарника на камнях валялись вперемешку кости и черепа. Приходилось смотреть под ноги, чтобы не ступить ненароком на человеческие останки. Золотинка видела истлевшую одежду, запавшую внутрь грудной клетки пряжку. И полная сверкающих зубов челюсть. Поодаль — ржавые доспехи, прежде казавшиеся Золотинке камнем. Был это витязь, закованный с ног до головы в железо, — так его и бросили в панцире. Оторвавшись от перевязи, валялся в ободранных ножнах меч.
Осматриваясь, Золотинка осознала слабый повторяющийся шорох, который мерещился ей и прежде. Она выпрямилась и прислушалась. Звук, прежде явственный, не повторился. Это было, кажется, где-то там, прямо под входом в скале, на камнях, куда сбрасывали тела. Груды выбеленных костей, среди которых блуждала Золотинка, как древесный мусор, намыло вниз по ручью высокими паводками. Следы недавнего убийства, следовало искать выше.
Стараясь без нужды не шуметь, Золотинка попробовала вытащить меч — ножны рассыпались трухой и обнажился обезображенный язвами клинок. Однако оружие не много прибавило уверенности, гиблые места не нравились Золотинке, она не испытывала потребности рыться в старых костях. Но и возвращаться же, попусту спустившись в пропасть, было как будто бы не с руки.
Поразмыслив, Золотинка решила не лазить по зловещим зарослям, а заняться хотенчиком. Она снова поднялась на осыпь, чтобы окинуть взглядом ложе ручья и скалы, а потом, уверившись в своем одиночестве, вырубила из ломкого кустарника рогульку.
Грубо выделанная, куцая палка вполне могла сойти за хотенчик, однако она мертво упала на камни. Порядком обескураженная, Золотинка повторила попытку, стараясь припомнить то особенное состояние, которое испытывала, создавая два первых хотенчика. Подержала рогульку в руках и даже во рту, но, кажется, ничего уж больше не могла в себе возбудить — и бросила.
Дурное предчувствие ее оправдалось. Падая, рогулька даже не вильнула в воздухе, ничто не отличало ее от любой другой деревяшки, а во рту застоялся горький привкус коры. Золотинка прихватила меч и отыскала ветку поосновательней. Сначала вырубила ее, а потом оскоблила, орудуя палкой при неподвижном клинке… Но и на этот раз ничего не вышло.
Можно было предположить, что хотенчики получаются только из той рябины, что стоит во дворе заколдованной усадьбы. Все, что угодно, можно было предположить, потому что Золотинка имела самое смутное представление о том, из чего состояло ее тогдашнее волшебство. Недаром Рукосил утверждал, что все это дикость и варварство, оскорбление истинной науки. Не было никакой уверенности, что раз получившееся или, вернее сказать, случившееся волшебство, случится и во второй раз. А предположить можно было и то и это с одинаковым успехом.
Золотинка промучилась еще с полчаса и оставила попытку. Приходилось признать, что попала она впросак и крепко. Как теперь приниматься за поиски Поплевы, не имея надежного поводыря? Рассчитывать на хотенчик Юлия? Но где он сейчас, что с ним? Удастся ли им овладеть? Все это было очень зыбко и ненадежно.
Изрядно расстроенная, Золотинка забыла мерещившиеся ей прежде шорохи, забыла ощущение чужого взгляда, тот несомненный запах зла, который подсказывал ей, что место нечисто. Она почти не остерегалась и если тащила на плече меч, то потому, быть может, что забыла его бросить. Пробираясь излучинами ручья, где хорошо было ступать босиком по песку и гальке Золотинка опознала валуны, которые запомнились ей сверху. Здесь тоже белели вымытые половодьем кости, хотя и не столь ломаные и перемешанные, как ниже по течению. Костей здесь хватало, только не ясно было, что тут делать и чего искать, не имея поводыря. Останавливаясь и озираясь, Золотинка присматривалась больше к безмолвным дебрям кустарника, чем к человеческим останкам, оглядывала нагромождения скал в вышине и дивилась полному отсутствию жизни.
И потому, верно, что Золотинка мало смотрела под ноги, она не пропустила витавшую в воздухе мухой тварь… которая не была живым существом!
Потому что это был хотенчик!
Самый настоящий хотенчик.
Ошеломленная, Золотинка вспомнила брошенные в кустах поделки, одна из которых, как показалось на миг, ожила… Но это было совсем не то. Почерневшая рогулька никак не походила на свежеструганную деревяшку. Пришел еще на ум закованный в кандалы хотенчик, что остался у Юлия, и тут только Золотинка заподозрила истину.
То был хотенчик оборотня! Самый первый Золотинкин хотенчик, который увел волка из разоренной усадьбы!
Но где же тогда оборотень? Как оказалась здесь одичалая и вся пропитанная людоедским духом рогулька? Привела ли она с собой оборотня или каким-то недоразумением они расстались?
Ничего хорошего от встречи с волком, во всяком случае, ожидать не приходилось, Золотинка перехватила меч и, затаив дыхание, огляделась.
В пору было бы удирать, если бы только Золотинка не нуждалась в хотенчике так отчаянно. Она начала подкрадываться и вот когда пожалела, что разулась: сучки, острые обломки камней и кости попадались на каждом шагу, понуждая ее к нелепым неловким движениям.
Хотенчик ходил возбужденными кругами не особенно высоко, так что его можно было сбить, пожалуй, недлинной палкой. Подбираясь все ближе, Золотинка вышла к верхней границе зарослей, к тому месту, где скатившийся с горы оползень широким мощным языком врезался в зелень; по дресве осыпи тоже уж пробилась растительность — кустарник и колючки — яично-желтые стелющиеся поросли очитка. Верно, осыпь была старая… А ветки кустарника переломаны совсем недавно… И там, где витал хотенчик, в сердцевине его зазывных кругов, — свежеразрытая куча.
Куриная яма очень больших размеров, как если бы курица была с лошадь. А в яме под завалившимися вниз камнями белели кости и сверкнуло золото.
Золотинка вздрогнула. За спиной затрещало, она обернулась, резко отмахиваясь мечом, и встретила оскаленную пасть, вложивши в удар и страх, и ярость.
Огромный седой волк, проломивши заросли, которые его несколько задержали, пытался достать девичью шею одним прыжком, но Золотинка умела обращаться с тяжелыми веслами, о чем людоед не догадывался. Встречный удар оглушил его, волк рухнул под ноги, а Золотинка, испуганная до дрожи, не удержалась от второго, убийственного удара и обрушила ржавый клинок сверху. Седой череп хрястнул, зверь содрогнулся тощим телом и вытянулся, вполне обнаружив свои чудовищные размеры. Худое брюхо с выпирающими ребрами судорожно вздымалось — раз и другой… опало. Темная кровь заливала изувеченную голову и стекала по шее.
Оборотень-людоед из заколдованной усадьбы. Вот как они встретились!
Золотинка судорожно сжимала меч. Волчья кровь забрызгала ей ступни и щиколотки, подол платья. От омерзения Золотинку трясло. Она попятилась и едва не свалилась в яму.
Взглянув над собой, она увидела, что хотенчик медленно-медленно, без сил воспаряет ввысь — оборотень испустил дух. Волчье тело заколебалось, теряя определенность, пробежала дрожь… Не седой еще старик лежал перед Золотинкой, уткнувшись лицом в окровавленные камни. Изможденные его мощи покрывал просторный кафтан и штаны, какие были приняты среди столичных щеголей добрую четверть века назад.
Возвративший себе человеческое обличье оборотень исхудал от голода. В этом диком, недоступном ущелье нечего было жрать, кроме падали, но и трупы ведь бросали сюда не каждый день. И однако, изнемогая, оборотень не покидал разрытой истертыми, пораненными лапами ямы, хотя не имел сил разобрать последние крупные камни, выкинуть их со дна выработки наверх. Пустячная задача для человека и не разрешимая для волка, пусть даже и сохранившего некоторые человеческие понятия.
Путавшее мысли омерзение, которое испытывала Золотинка после убийства, не помешало ей однако сообразить, что с золотым кладом в яме не все ясно. Почему хотенчик завел оборотня именно сюда, а не к любому другому кладу? Чем это золото лучше того, что оборотень припрятал в усадьбе?
Проводив взглядом хотенчика, который едва различался в вышине, обратившись в черную крапину на чистом небе, она положила окровавленный меч и спустилась в яму. Под камнями и дресвой обнаружились переломанные кости. А на продавленной груди золотая цепь, частично прикрытая остатками парчи: плоские звенья и большой изумруд в обойме золотых листьев. Чтобы не ломать шейные позвонки, Золотинка расчистила с помощью меча череп и тогда высвободила подвеску.
Тяжелые изящно сработанные звенья заскользили, заиграл на свету камень. Эти листья и два золотых витка по бокам камня… они тревожили воображение и память.
И вдруг такое шевельнулось в сознании, что Золотинка ахнула.
Она держала в руках Сорокон!
Один из величайший волшебных камней, когда-либо известных в истории человечества. Сколько раз видела она Сорокон на гравюрах Поплевиных книг!
Возбужденная мысль неслась вскачь: хотенчик оборотня — кто бы мог подумать! — связал застарелое желание оборотня вернуть себе человеческий облик с орудием исполнения, с волшебным камнем. Но Сорокон ведь исчез из поля зрения волшебников еще в прошлом веке и считался утраченным, как и множество других выдающихся камней древности. Цепь жестоких преступлений отметила закат Сорокона, предполагали, что он впал в ничтожество и вовсе сошел на нет, растеряв былую силу. Но, верно, что-то еще осталось, если хотенчик почуял Сорокон на расстоянии в десятки верст!
И это, последнее преступление — погребенные под каменной осыпью кости… Теперь уж никто не скажет, что тут сто лет назад произошло: засыпал ли обвал труп убитого кем-то из предков Рукосила волшебника или, наоборот, камни рухнули на живого человека… на Рукосилова деда или прадеда. Внезапный горный обвал, вызванный, может статься, злокозненным волшебством того же Сорокона! Неловкостью или нерадением неумелого похитителя Сорокона. Который и владел-то камнем всего несколько дней, подумалось почему-то Золотинке.
Сердце лихорадочно билось, она озиралась в смутной потребности поделиться открытием и опасаясь в то же время всякого соглядатая. Как остро ощущала она теперь свое невежество в волшебных науках. Попадись Сорокон Рукосилу, о! этот бы сумел распорядиться камнем.
И раз так, не лучше ли бежать из замка, сейчас же уйти и не возвращаться? Золотинка колебалась.
Да! И вот еще почему оборотень кинулся на нее исподтишка, ни на мгновение не остановившись перед нападением! Он выследил Золотинку, узнал ее, естественно было предположить, что волшебница явилась сюда для того, чтобы отнять добычу. Оборотень, без сомнения, уже понял, что имеет дело с Сороконом и сходил с ума, не имея возможности до него добраться.
…Но если бежать, то бежать немедленно. Оставить Поплеву и вступить в открытое противоборство с Рукосилом. Что тогда сделает чародей с Поплевой?
Напоминал о себе окровавленный Тучка. Золотинка старалась о нем не думать, чтобы не возбуждать в себе мстительную ненависть к Рукосилу, чувство и недоброе, и неосторожное — несвоевременное. Но Тучка присутствовал в каждой мысли ее и в побуждении. Тучка требовал терпения… и все равно мести.
Да только… Нет. Едва ли Золотинка сумеет справиться с Рукосилом в ближайшие годы. Даже обладая Сороконом. На стороне чародея главное — на его стороне знания.
Она вспомнила Рукосилову библиотеку.
И спохватилась, что не убрала до сих пор Сорокон от чужих глаз. Тогда, не обращая внимания на камни и сучки, быстро сбежала к ручью, промыла цепь, закрывши ее собой от взгляда сверху, со стороны хода, одела на шею и заправила под платье. Плоскую цепь можно было бы обнаружить теперь только нарочно Золотинку обыскивая.
Она смочила разгоряченное лицо и походила по бьющей в голени ледяной воде, чтобы остыть. Но все равно прохватывал ее озноб, и Золотинка не сразу сообразила, что от холода. Она двинулась было к началу скальной лестницы, тотчас же передумала и возвратилась, чтобы засыпать скелет на дне ямы. Следовало, наверное, закопать и оборотня, но больно уж было противно, Золотинка не стала задерживаться.
Сорокон холодил грудь, прикосновение ощущалось болезненно, и Золотинка знала, что он согревается. Долго еще он будет впитывать тепло человеческой души, месяц за месяцем, годы будет он жить и развиваться Золотинкиным естеством, набираясь сил и одухотворяясь. Будет пропитываться Золотинкиными чувствами и мыслями, приноравливаться к ее повадкам и нраву. Отдавая, расходуя себя на Сорокон, Золотинка и сама станет меняться, потому что влияние это обоюдное. Болезненные, похожие временами на ожог прикосновения камня несли в себе память прошлого, страшный, жестокий опыт Сорокона. Это нужно будет перетерпеть, чтобы приручить к себе тяжелый, а, может быть, и вздорный, мстительный камень — не много хорошего он видел при последних хозяевах.
Золотинка бросила взгляд на недвижное тело колдуна и отправилась назад в замок.

На пороге горного входа Дракула подал руку. Кажется, он хотел спросить. Несомненно хотел. Однако жизненные воззрения Дракулы, по всей видимости, носили столь определенный, завершенный характер, что исчезала надобность в уточнениях. Общая широта взглядов позволяла обходиться без подробностей. Можно сказать, дворецкий избегал частностей, сознательно ими пренебрегал. Пренебрег и на этот раз. А когда спустя время заговорил, то выразил свою мысль не вопросом, а сразу — для краткости — утверждением:
— Кровь.
Притворно понурившись, Золотинка сидела на полу, но тут очнулась — выразительный испуг человека, у которого совесть не чиста, а руки по локоть в крови. Возможно, Дракула испуг и подметил, но от уточнений опять же воздержался. Вместо того, он позвал слугу:
— Вина!
В корзине с ключами уместилась и бутылка. Дворецкий взбодрил себя хорошим, продуманным и прочувственным глотком, а потом достал большой полотняный платок, смочил его и опустился к Золотинке. Тут только, когда пронзительно защипало, кольнуло свежей болью, Золотинка обнаружила, что ноги разбиты в кровь. Дракула промыл вином обе ступни, вытер и самолично надел узкие туфельки.
— Гиблое ущелье, — произнес он, вставая. — Я помню всех, кто спускался. Не такой уж большой труд запомнить. Кто побывал в гиблом ущелье, не живет.
— Что же вы прежде не говорили? — усмехнулась Золотинка. — Прежде, чем я решилась?
— Разве? — удивился Дракула. — Не говорил? Должно быть, нет, в самом деле. Впрочем, позвольте заметить, принцесса, вы не производите на меня впечатление человека… мм… женщины, юной прекрасной женщины, девушки, которой дорога жизнь.
После этого Дракула затворил скрипучую дверь, запер оба замка, а ключи оставил при себе.
— Я пойду вперед, — сказала Золотинка и забрала у слуги факел.
На росстанях дворецкий показывал, куда повернуть, но Золотинка все равно мешкала, оглядываясь и переспрашивая. Тем временем она выписывала копотью на потолке простенькие условные знаки. Верный своим жизненным воззрениям, Дракула такого рода пустяков не замечал. А Золотинка, рисуя невзначай факелом, разговаривала особенно задиристо и звонко: куда ведет этот ход? За этой дверью что? Дворецкий отвечал.
— А за этой? — остановилась Золотинка.
— За этой? Сколько помнится, ничего.
— Ничего? Тогда откройте.
Ключ отыскался довольно скоро, ключи были подобраны на большие проволочные кольца в известном Дракуле порядке. Однако предупредил:
— Не знаю, откроем ли. Не помню, когда открывали.
И вправду, ключ проворачивался туго и вполоборота стал в замке намертво.
— Ломайте, — коротко распорядилась Золотинка.
Дракула вздохнул. Подумав, он решился прибегнуть к бутылке. Затем отер горлышко, закупорил, вернул ее в корзину и тогда уж кивнул слуге. Дюжий малый без колебаний, с некоторым хищным удовольствием вставил тесак между наличником замка и косяком, скорчил подходящую рожу и надавил. Со щелчком дверь отскочила.
В коротком, на несколько шагов помещении ровно ничего не было, кроме, разумеется, мусора. Золотинка постояла, глубокомысленно осматриваясь, и сказала:
— Ладно.
— Ладно, пойдемте, — согласился Дракула. Походя ковырнул слой извести между камнями, обвел глазами подвальчик. — Кладка свежая. — Он вздохнул. — Стеночку эту неделю назад поставили. А может, и позже. Не вчера ли?
Золотинка так и обмерла. Сырая известь между камнями задней стены ломалась пальцами. По всем швам кладки не было ни малейших следов пыли, между тем как застарелый слой пыли лежал на полу, покрывал мусор, налетом пыли были отмечены неровности камней на всех остальных стенах, кроме этой.
— Ручаюсь, что дверь не открывали пятнадцать лет, — задумчиво молвил Дракула. — За пятнадцать лет ручаюсь.
— Ломайте! — воскликнула Золотинка срывающимся от возбуждения голосом. — Ломайте к черту!
Однако они и не думали.
— Понадобится, царевна-принцесса, артель рабочих со всей соответствующей снастью.
— Давайте артель! Давайте снасть!
— Царевна, — замялся Дракула. — Если вы обратитесь ко мне за советом, то я определенно посоветую вам стеночку эту лучше не трогать.
— Может быть, вы скажите мне, кто и зачем поставил эту стеночку? — запальчиво спросила она.
— Может быть, скажу.
— Скажите.
Дракула крякнул.
— Во всяком случае, — начал он, осторожно подбирая слова, — своего родственника вы там не найдете.
— Все равно, — упрямо сказала Золотинка. — Я не уйду отсюда. Я останусь здесь, а вы приведете рабочих. Со всей соответствующей снастью.
Золотинка с готовностью заводилась спорить и пререкаться, потому что неувязка со стеночкой позволяла погрузить в забвение неизвестно как проведенный в Гиблом Ущелье час. Излишне горячечные, может быть, препирательства давали выход возбуждению, происходившему от тайно холодившего грудь Сорокона.
— Ах, царевна, вы бы ничего не заметили, если бы не я! — Справедливый упрек, но ничего не объясняющий. — И что за радость лезть на рожон? Не трогайте стеночку, принцесса. Так будет лучше.
— Кому будет лучше?
— Мне, — с обескураживающей искренностью признал Дракула.
— Идите! — нахмурилась Золотинка, чтобы не улыбнуться.
Он забрал факел, ступил было к выходу и жарко зашептал, обдавая ее винным духом:
— Царевна, эту стеночку поставили пигалики. — Она глянула, он утвердительно кивнул. — Так и есть. Они поставили ее с той стороны. Понимаете? Теперь понимаете? Злопамятный и вредный народец. Я предпочитаю не обижаться. Знаете, царевна, лучше не обращать внимания на кое-какие проделки уродцев. Тем более, что границы владений у нас тут не совсем точно установлены. Есть недоразумения.
— Идите! — сказала она, безжалостно подавив приязнь к этому странному человеку. И топнула ногой: — Идите за рабочими!
— Род и Рожаницы! — сокрушенно вздохнул Дракула. — В отместку они залезут ко мне в кладовые. Не удивлюсь, если пигалики скатятся до воровства. Мы сами доведем их до этого.
Дракула удалился. В расстройстве он не подумал, что оставляет девушку без света. А может быть, подумал и именно потому оставил — другого факела все равно не было. Золотинка смолчала. Потом стало темно, так темно не бывает даже самой мрачной ночью на море. Замерли последние шаги, стало еще и тихо — сколько ни напрягай слух.
Запустив руку за пазуху, Золотинка нащупала Сорокон. Он тянул к себе и владел воображением. Золотинка остро жалела, что нету света, чтобы заняться камнем. Зато и соглядатаев можно было не опасаться, вряд ли следовало ожидать Дракулу раньше, чем через полтора-два часа, это самое меньшее.
Ничего не различая широко открытыми глазами, Золотинка пыталась прощупать мрак, но стены не достала. Зато можно было уловить шорох, беглый торопливый шорох… топот маленьких лапок. Кто-то налетел на ногу — Золотинка передернула плечами, стряхивая со щиколотки самую память о прикосновении.
Крысы! Очень голодные и злые крысы. Стоило пошарить вокруг себя внутренним оком в расчете распугать шайку безмолвным окриком, как Золотинка ощутила, испепеляющую волну злобы, алчной дерзости, которая ошеломила ее, как удар. С этим трудно было справляться; Золотинка тотчас же замкнулась, внутренне оградившись, непонятно куда попятилась и попала башмачком на что-то подвижное — проворная тварь цапнула за лодыжку зубами. Наглость этой сволочи питалась ее множеством — весь мрак без остатка, кажется, полнился месивом мерзостных тварей, которые набегали из коридора на запах живого существа. Покрываясь брезгливым мурашками, Золотинка мнила на себе когтистые мохнатые тела.
Ударившись рукой о стену, она не могла уразуметь, что это за стена и с какой стороны дверь. И надо было помнить, что нету поблизости бочки или ящика, чтобы забраться на них для защиты.
Свету! — страстно жаждала Золотинка. И свет ей почудился.
Можно было думать, что светится в голове, как бывает при закрытых глазах. Но глаза оставались открыты. Свету! — страдала Золотинка и обнаружила источник — прямо на груди, подступая к горлу, светилась переплетенная тенями, черта. Это был шнурованный разрез платья. Золотинка поспешно сунула руку и сняла цепь через голову — Сорокон озарил подвал и прянувших прочь крыс.
— Свету! — велела Золотинка уже сознательно. Изумруд послушно прибавил яркости. — Свету! — подстегнула она, торжествуя.
Сорокон засверкал так, что пришлось прикрыться ладонью. Золотинка опустила подвеску, несколько отвернувшись. Крысы, забившись по углам, лезли друг на друга, как пузыри грязи. Две или три твари пошустрее шмыгнули в дверь, но те, что остались, подавленные ярко-зелеными сиянием, не способным были бежать.
— Ага! — злорадно сказала себе Золотинка и повторила: — Свету!
Ослепительный, невероятный для рядового волшебного камня, солнечной силы свет проявил мельчайшие подробности, до шерстинки, до коготка. Крысы помертвели и окончательно перестали шебаршиться. Золотинка чувствовала исходящее от камня тепло.
Еще прибавить? — подумала она. Не было ни малейшей необходимости испепелять все вокруг, но любопытство и торжество, все то же пьянящее чувство удачи подзуживали Золотинку.
— Свету! — задорно велела она, подозревая уже, что превзошла меру возможного и разумного. Она заранее закрыла глаза, но даже сквозь сомкнутые веки ощутила жгучую ярость лучей. Цепь в отставленной руке почему-то заскользила, проворачиваясь, и потянула вбок. Золотинка попробовала удержать подвеску — напрасно! Увлекаемая цепью, она подалась рукой, а потом и сама вынуждена была переступить.
— Может хватит? — сказала она с некоторым удивлением. — Много не будет?
Ни к чему не обязывающий вопрос остался без отклика. Камень тянул неудержимо и стоило чуть расплющить веки, как ослепляла жгучая резь. Раздался щелчок, похожий на смачный поцелуй, тянущая сила сразу уменьшилась, и сияние как будто ослабло. Золотинка разглядела, что сверкающий, словно капля солнца, камень, оттянув цепь, сомкнулся с железным наличником замка. Прилип.
Железо в месте соприкосновения быстро краснело. Жар распространялся, и все железные части замка засветились вишневым цветом, который ближе к камню волнами переходил в малиновый и в белое сияние. Руку пекло, но Золотинка не выпускала подвеску, опасаясь за Сорокон. Под раскаленным наличником уже задымились доски, занялись язычки пламени.
— Хватит! — испуганно крикнула Золотинка. — Свету убавить!
Камень и в самом деле как будто притух, но с железом не расцепился. Ничего больше не оставалось, как рвануть цепь на себя, и Золотинка выдрала все, что было замком, из двери напрочь! Горящая тяжесть оборвалась вниз вместе с цепью, вокруг зияющей дыры дымилось обугленное дерево; железо съежилось и потекло, обращаясь раскаленным комом, который начинал вращаться прямо под изумрудом. Стоило сильно тряхнуть подвеску, как тяжесть оборвалась и звучно шлепнула на пол, обдавая искрами; заверещали подпаленные крысы. Похожий на кубарь ком продолжал вращаться и покатился по полу, рассыпая огонь, с силой врезался в гущу помертвелых крыс — они взвились, как взбитая ударом грязь. Навстречу кому под стеной и в углу засветились погнутые железяки, верно, гвозди. Ком слизнул гвоздь, потом другой, вмиг был проглочен третий, раскаленный кубарь завращался еще живее, как подстегнутый, вихрем ударился в стену и прянул вспять. Золотинка поспешно отступила, повсюду натыкаясь на беспомощных, расслабленных крыс. А огненный ком уже нашел выход: выкатился в коридор. Золотинка устремилась следом; позади тлела и дымилась дверь.
Не отставая от ожившего огня, Золотинка отметила, что натворивший бед изумруд, словно успокоившись, сияет ровным умеренным светом. Впереди, озаряя узкий проход, быстро катился раскаленный железный колоб.
— Эй, остановись! — крикнула Золотинка, предчувствуя худое. — Как тебя там, эй!
Верно, нужно было читать «Дополнения», чтобы знать как его.  «Дополнения», хотя бы в самом кратком изводе!
— Эй, колобок, стой, тебе говорят! — волновалась Золотинка. — Тоже мне путешественник нашелся! Стой, а то плохо будет!
Огненный колобок придержал бег по собственному усмотрению, нисколько не тронутый ни угрозами, ни насмешками. Если и был это колобок, то уж больно резвый, с откровенно хищными повадками. Приостановившись возле двери с большим висячим замком, он напружился и в прыжке звучно чмокнул замок, проглотив его взасос. Железо мигом засветилось; прежде, чем успели разгореться доски, колобок слизнул и содрал с двери все, что только было железного, включая отдельные гвозди. Дверь, оставшись без петель, обвалилась, а заметно отяжелевший колобок плюхнулся на пол, вздымая искры. И, недолго поколебавшись, живо двинул в кладовую по косо запавшему щиту двери. Внутренность подвала полыхнула заревом. Дым валил, растекался под потолком и щипал глаза; Золотинка закашляла. Войти она не решилась, но ком скоро выкатился вон, сильно поддавши обгорелую дверь снизу.
— Ах ты, тварь негодная! — выходила из себя Золотинка, порядочно уже напуганная. — Ты что же это себе позволяешь?!
Она пыталась смеяться, но и смех не спасал от страха: колобок, порождение неосторожности, обнаруживал вздорный нрав. Золотинка терялась, не зная, как к нему подступиться, и подобрала порядочный обломок камня. Медлить не приходилось, нужно было остановить чудище любым способом. Прикрывши глаза рукой, она швырнула камень, едва только настигла удирающий колобок. Хлюпкий шлепок и шипящий взрыв — огненные брызги обдали Золотинку, обжигая подол. Некоторое время она ничего не видела и не слышала, а когда приоткрыла веки, обнаружила, что проход окутан огненным паром и колобков стало два. Тот, что побольше быстро катился прочь, а меньший ошалелым вихрем колотился в стену.
Вместо камня Золотинка подхватила доску и без промедления огрела малыша — с коротким посвистом он распался на десяток крошечных. Огненная мелюзга, следуя известным повадкам, всякой шушеры, кинулась врассыпную. Первого же, кто подвернулся, Золотинка затоптала, на полу остался размолотый черный след. Два колобка, столкнувшись, слились в один, но Золотинка его раздавила, она торопилась никого не упустить. Последний крошечный вихрь пустился вдогонку за большим комом и успел добежать до перекрестка, где Золотинка его настигла.
Проку от этой победы было немного, Золотинка видела, что опоздала: в каменных ходах подземелья клубилась удушливая гарь. Находя путь по отсветам, Золотинка оказалась в пылающем коридоре, где горели две двери, а колоба уже не было. Он исчез, укатился неизвестно куда, и жутко было представить в какое чудовище превратился, безнаказанно заглотав столько железа.
Произошло нечто непоправимое. Размеры беды трудно было еще уразуметь, но уже теперь тревожила мысль, что не так-то просто будет скрыть и оправдать бесчинства Сорокона. Это когда… если только Золотинка выберется из ловушки, из угарного печного дымохода, где все труднее было дышать.
Она терялась в путанице подземелий и, даже обнаружив собственные знаки, оставленные размазанной копотью факела, не могли в них разобраться. Надо было, наверное, определить тягу — ток горячего воздуха найдет выход, а заодно, может быть, выведет и Золотинку — но тяги не ощущалось, исполинская печь не разгорелась в полную силу. Не хватало, должно быть, горючего — голые выработки редко-редко перемежались ведущей неизвестно куда дверью. Неизвестно где и горело: мутные клубы дыма, слабо перемешиваясь, висели тусклой, плохо расползающейся пеленой. От удушья стучало сердце.
Проклиная себя за беспечность, Золотинка двинулась наугад, несколько раз повернула, посветив Сороконом, и по мелким приметам узнала коридор, в котором очутилась, — здесь она уже как будто была. Не умея разобраться в расположении ходов, Золотинка сделала круг. А дышать уже было нечем.
И пока она колебалась, все больше пугаясь, послышался нарастающий свист, стена на изгибе коридора осветилась, полыхнуло зарево и выскочил безобразно раздувшийся, пышущий жаром ком, распухшее до размеров бычьей головы чудовище. Золотинка прянула в первый попавшийся ход — колоб свернул туда же. Она пустилась бежать на слабеющих, замлевших ногах и уткнулась в тупик. С шипением вскидывая искры, катился за ней колоб; несмотря на огромную тяжесть — вес раскаленной чушки можно было себе представить! — он резво подскакивал.
Отвесная тень на стене коридора вывела Золотинку из растерянности, это было углубление в камне, неясного назначения выемка. Места хватало, чтобы встать, Золотинка вжалась спиной, готовая прыгнуть, если колоб выкажет намерение на нее напасть… С гулким посвистом он пронесся мимо и прежде, чем можно было бы проговорить Род Вседержитель! сокрушительно долбанул тупик. Грохот, блистательный сполох ослепили и оглушили разом. Едва опомнившись, Золотинка увидела, что колобки — добрый десяток — сыплются назад, на ходу сливаясь между собой. Они живо соединились в целое и большой колоб ринулся на преграду, разгоняясь для нового удара. Золотинка зажмурилась — грохот и вспышка!
Если намерение колоба состояло только в том, чтобы расшибить себе лоб, это удалось ему блестяще: бессчетное множество маленьких колобочков скакало обратно, обдавая Золотинку жаром. И снова все повторилось, они слепились в один. После третьего или четвертого удара обожженная почернелая стена дрогнула, обозначились трещины, и вот — рухнуло все. Тупиковая стена пала грудой обломков, вздыбилась пыль. Опаляя эту муть клубящимся светом, колобки, едва откатившись, ринулись вскачь через завал.
На той стороне обнажился точно такой же ход: прорубленная в скале выработка. Не успела, Золотинка, преследуя колобки, взобраться на завал, как впереди загрохотало. Знаменательный грохот битого камня… и все было кончено.
Продвигаясь дальше, Золотинка нашла горящие обломки деревянной двери, за которой стоял основательный затвор, тоже проломленный, — понизу. Пришлось опуститься на колени, чтобы пробраться.
А дальше начиналось нечто совсем иное. Низкий потолок при широком проходе навел Золотинку на мысль о пигаликах. И кто, кроме пигаликов мог устроить чистую, как обеденный стол, мостовую? Колобки оставили на белых плитах неряшливые ржавые следы.
За поворотом коридора, который полого спускался вниз, что-то еще раз лопнуло и засиял свет. Здесь, глубоко под землей, с треском распахнулось окно, послышались голоса растревоженной, пришедшей в смятение улицы: крики, призывы, испуганные восклицания.
С тяжелым сердцем, предчувствуя самое дурное, Золотинка медленно, как бы нехотя, спускалась на шум, на неожиданный гомон многолюдства.

За проломленной перегородкой сиял день. День без солнца и неба, потому что это была огромная подземная выработка, пещера. Благоустроенный рукотворный мир. Одного взгляда хватило Золотинке, чтобы с необыкновенной, обостренной восприимчивостью охватить все. Похожий на цветник город спускался круговыми ярусами к расположенной внизу площади. Между тесно сомкнутыми домами чудесных расцветок не было и двух одинаковых, при том, что каждый в отдельности походил более на диковинное растение или на изделие ювелира, чем на жилище. На плоских многоярусных крышах цвели сады. Небесный свод сиял множеством красных, зеленых, синих, желтых, фиолетовых звезд, которые все вместе порождали ровный белый свет. Без луны и без солнца стоял незыблемый день.
На улицах, на лестницах и висячих переходах чудесного городка начиналась оголтелая беготня, маленькие человечки что-то тащили с криком, бежали, неслись взад-вперед, едва не сбивая друг друга, но Золотинка, очарованная, ошеломленная открывшимся ей зрелищем, не вовсе еще прониклась ужасом происходящего, она жадно, по-воровски оглядывала пещеру, словно бы сознавая, как мало отпущено ей времени.
Несомненно, это был маленький, но совершенный мир, и каждая с бесконечным тщанием сработанная мелочь без зазора ложилась в точно назначенное ей место. Каждая мелочь, теряя свое самостоятельное значение, обретала вечность, как частица накопленного предками достояния. Всякая вещь у этого трудолюбивого и самодовольного народца делалась навсегда — для вечности.
Вот это постигла Золотинка одной лихорадочной, полуосознанной, как ощущение, воровской мыслью.
Вселенский переполох, то что представлялось со стороны уморительным переполохом, было на самом деле жестокой бедой. Все сонмище человечков и каждый из них в отдельности, ничего еще толком не сообразив, уже кидались что-нибудь делать. Пигалики запасались камнями для чего разваливали какие-то стоечки. Другие человечки скидывали с крыш вазы с помидорами и целые яблони в кадках в расчете устроить на улицах завалы.
Опасность же возрастала. Золотинка разглядела расположенные во двориках сооружения, похожие на внутренность башенных часов: зубчатые колеса с коромыслами, несомненно, железные! Несколько колобков были уже погашены, кое-где занимались дымы пожаров, но главное происходило там, где проворный, хищный колобок впился в железный механизм, начиная его раскалять. Пигалики самоотверженно колотили кипящий расплав камнями — летели искры, отползали обожженные и раненые человечки. То же самое можно было видеть и пониже, на другом ярусе. Судьба города решалась сейчас в этих двух местах. Жутко было представить, что станется с городком и его обитателями, если колоб успеет разбухнуть до размеров тележного колеса. Тяжесть каленого железа сокрушит трехъярусный дом несколькими ударами. Сгорит все.
— Какой ужас! — стиснула кулаки Золотинка и ударила себя по щеке, закусив губу. Кусая губы, сокрушенно поматывая головой, она обронила случайный взгляд вниз, на ближайшие подступы к пролому и в считанных шагах от себя обнаружила двух пестро одетых человечков. От неожиданности они ощерились, невыносимо долгое мгновение пигалики пребывали в точно таком же потрясении, что и Золотинка.
— Вот колдунья! — опомнился один.
Второй сдернул с плеча взведенный самострел с маленький железным луком и наставил — целил он прямо в лоб. И только полная оторопелость девушки перед лицом угрозы, да эти ее страдальческие ужимки заставили пигалика замешкать. Товарищ его попросту толкнул стрелка под руку, отчего тетива жестко звякнула, короткая стрела в крошево разнесла каменный завиток обок с Золотинкиной головой. Она ринулась наутек.
Хриплое дыхание и топот погони преследовали ее попятам. Золотинка удачно, одним броском проскочила пролом, рванула, оставив клок платья, и понеслась дальше, не чуя ног.
А пигалики вдруг отстали. Они как будто бы остановились и повернули назад, но очень скоро уже показались снова — возвратились в большом числе и с фонарями.
Задыхаясь удушливым дымом, Золотинка слышала чужой кашель и видела мутные огни. Смрад, запах горелого разъедал глаза, текли слезы. Золотинка содрогалась, удерживаясь, чтобы не раскашляться. Она плутала наугад, слышала пигаликов и позади, и впереди себя, со всех сторон, кажется… И голоса пропадали, чтобы объявиться снова.
Золотинка толкала все двери подряд, какие встречались, и, когда попалась незапертая, вошла. Посветив Сороконом, она нашла ступени вниз и опознала длинное сводчатое помещение, загроможденное бочками. Воздух застоялся тяжелый, но все же почище был, чем в коридорах. А Золотинка чувствовала, что угорела — голова шла кругом и прослабли ноги. Сил хватило пробраться в дальний закуток и присесть.
Преследователи возвестили о себе кашлем — им тоже приходилось несладко. Кладовая осветилась.
— Что теперь? Упустили? — сказал кто-то.
В горьком тумане застилавшем промежутки между составленными друг на друга бочками, побежали тени.
— Отворить ворота и норы, мы задохнемся.
— Ничего не остается. — Различались несколько голосов и все разные. Вполне человеческие голоса — не писклявые. Кажется, людишки остановились или присели, испытывая потребность отдышаться.
— Происки Рукосила. Никто мне ничего не докажет. Без Рукосила не обошлось.
— Эка хватил: Рукосил! Когда бы это было во власти Рукосила — вызвать искрень! О! Братец ты мой, да он бы уж всю Слованию головней покатил. И до нас добрался.
— Но, ребята, ведь искрень! Пусть мне голову оторвут — искрень! Откуда? Чтоб я что-нибудь понимал!
— И понимать нечего — это война! Кончились спокойные денечки. Семидесяти лет спокойной жизни как не бывало. Война, ребята. Никто уж не помнит, что это такое, а я вам говорю: война! Готовьтесь к худшему. Худшее впереди!
— Но если это колдунья… Удушил бы собственными руками!
— Подожди душить, — возразил кто-то со смешком, — я открываю.
Протяжно заскрипело. Казалось, что скрип уже никогда не кончится… и стихло. Дохнуло свежим воздухом. Сырым воздухом подземелья, но свежим, без гари.
— Мазуну плохо, ребята! — заметил кто-то из пигаликов. Они озабоченно загомонили, укладывая товарища на сквозняке. И между тем снова вернулись к тому, что занимало помыслы.
— Ты прими в соображение: она запустила искрень, так? Ребята, искрень! Вы хоть понимаете, что это такое? Все, ребята, конец! Против искреня нам не постоять всей Республикой…
— Не мели ерунды!
— Это не ерунда. Не ерунда это.
— Я готов умереть, — сказал кто-то, кто прежде не принимал участия в разговоре. И так просто сказал, что все смолкли.
Золотинку подмывало признаться. Вот так вот встать из-за бочек и сказать, что никакой войны не будет. Потребность признаться была сродни тому желанию, которое возникает на краю пропасти — прыгнуть.
О пигаликах она знала только то, что рассказывали на ночь глядя люди. Рассказывали разное, хорошего мало. Злопамятный и вредный народец. Дотошный, упрямый, вредный, недоверчивый. И злопамятный.
— Посмотрим здесь и пошли, — нарушил молчание один из пигаликов. — Мазун, ты как?
Золотинка осторожно выглянула: их четверо… нет, пятеро. На головах светились огни. Двое отошли, один, сунулся в пустую бочку, освещая ее изнутри. Еще один стоял праздно, как бы в некотором ошеломлении.
А сбоку от Золотинки зиял черный зев открытого пигаликами хода. Соблазн был велик и она не удержалась.
Переступая протяжным шагом, ощупывая стену, Золотинка стала углубляться во тьму. Здесь оказался на удивление гладкий, хотя и скошенный пол, так что Золотинка временами останавливалась, нелепо размахивая руками, чтобы не съехать по лощеной плоскости неведомо куда. Немного погодя она обнаружила, что не может дотянуться до стены или потолка, а гладкая поверхность под ногами закончилась уступом или ступенью, за которой начались колдобины. Вокруг угадывалось глухое, неопределенной протяженности пространство. За спиною метался свет, но он не задевал Золотинку, а пропадал в пустоте.
Тут могла быть и пропасть. Золотинка остановилась и присела.
Пигалики шептались на входе. Свет втянулся обратно и пропал. Раздался протяжный скрип, из последних сил дотянулся он до полного завершения и все стихло. Прекратился легкий ток воздуха, который Золотинка ощущала слева и сзади. Тишина. На пределе постижения с правильной равномерностью слышался влажный шлепающий звук.

Золотинка поняла, что осталась одна. Помедлив еще, она стащила через голову подвеску и зажгла Сорокон, раскалив его до ослепительного сияния. Свет едва достал противоположный конец природной пещеры с выглаженными сводами. Дно огромного покоя представляло собой волнистую поверхность, на которой проросли кое-где каменные растения, состоящие из сверкающих колючек. В других местах такие же колючки, желтоватые или зеленоватые, осели придавленной грудой.
Золотинка огляделась, пытаясь уразуметь, как она сюда попала, где эта дверь и этот ход, но места такого не нашла. Пигалики замкнули скалу просто и естественно, как мы закрываем дверцу шкафа. Только у них это вышло еще лучше — без зазоров. Пигалики ничего не делали на половину или кое-как, если уж закрывали, то закрывали, так что и самой двери не было.
Тогда Золотинка запомнила несколько походивших на груды остекленелой глины натеков, чтобы можно было вернуться сюда по приметам, и решилась обследовать пещеру.
Здесь не было и не могло быть ничего живого. Кроме воды. Но и вода, которая капала где-то с размерянной, мертвой правильностью, наводила на мысль о вечности. Золотинка поежилась.
Долгий неровный уклон, который изобиловал глубокими промоинами и порогами, привел ее понемногу к сужению, оно превратилось в узкую наклонно положенную щель. Пришлось подобрать подол за пояс и опуститься на колени. Где на карачках, где ползком Золотинка проникла в новый подземный покой, тоже огромный и тоже безжизненный. Пологий уклон продолжался и здесь; справа можно было приметить темный провал, означавший, верно, боковое ответвление, но Золотинка не стала отвлекаться, а спустилась до низа пещеры. Снова начался извилистый перекрученный ход, иногда расширявшийся до размеров большой комнаты и опять сужавшийся в нору, вел он все вниз и вниз, без перемены вниз. Прыгая с камня на камень, сползая где-то на животе, Золотинка одолела последовательные препятствия и очутилась в третьей покое, мало чем отличавшемся от предыдущих. Он был поменьше, выглаженные стены и своды потемнее, а в самом низу нашлась округлая яма сажени в две шириной.
Ровный, словно обточенный камень воронкой переходил в дыру. Золотинка цеплялась, чтобы ненароком не соскользнуть. Это была не яма даже — широкий колодец; саженью ниже стояла разломленная черной тенью вода. Заслоняясь от слепящего глаза изумруда, Золотинка заметила на стенах колодца мутноватые кольца, иногда отчетливые, иногда нет. Кольца отмечали уровень воды, менявшийся за последние столетия много раз.
Однако возле такого колодца можно было бы умереть от жажды: до воды не доберешься, а если на беду соскользнешь, то уж никаким способом не выберешься… Западня. Жуткая ловушка в мертвящей тишине подземелья, где жила только, мерно капая, одна вода.
И что могло быть глубже, устроенного на дне преисподней колодца? Куда вела заполненная водой труба? Еще ниже? Куда? Оторопь брала от одной мысли.
Золотинка попятилась, ползком удаляясь от гладко западающего вниз края и двигалась осторожно, пока не выбралась к более надежным и основательным местам. Нисколько не отдохнув, возбуждаясь одной надеждой, она поднялась к боковому ходу средней пещеры, и здесь понадобилось ей немало ловкости. Подъем, где крутой, где пологий, завершился в плоском, с низкими сводами покое. Когда-то здесь было продолжение хода, теперь безнадежно заваленное щебнем и глыбами…
Обратный путь, сначала вниз, а потом вверх, вымотал Золотинку до изнеможения. Если судить по усталости, прошло, наверное, пять или шесть часов с тех пор, как пигалики замкнули ее в пещере. Сильнее голода, сильнее одуряющей усталости обнимал душу страх. Невозможно было сказать даже приблизительно, как глубоко в толще земли оказалась Золотинка, отрезанная от всего мира. Страх полнился ноющей пустотой в животе, страхом кружилась голова… Но и этот испуг, наверное, был всего лишь предчувствием того тоскливого ужаса, что ожидал ее впереди.
Замурована и забыта. Сгинула. Вот что происходит с людьми, про которых говорят сгинул.
Недолго полежав на ледяных камнях, Золотинка взялась за поиски горной двери пигаликов. Узкие прямые трещины отграничивали неправильных очертаний затвор — Золотинка нашла его, когда пересмотрела скалу пядь за пядью. Увы! не было ни малейшей надежды открыть дверь, не зная пигаликовых хитростей и заклятий. Тут и могущественный Сорокон не подмога — если не знаешь!
Никто не отзывался на стук. Да и трудно было себе представить, чтоб пигалики сидели с той стороны и ждали, когда опомнится Золотинка. Может быть, они не пользовались этим ходом годами.
Золотинка распласталась на камне, припав ухом, — ни один звук не нарушал уединения и только, размеряя вечность, капала где-то вода.
Бездействие томило Золотинку, она встряхнулась и подняла пылающий Сорокон, отвернувшись от тягостных мыслей, как прежде отвернулась от западни подземного колодца.
Верхняя часть пещеры представлялась совершенно замкнутой, но оставался вопрос, как же попадала сюда вода, которая намыла эти застывшие каменные волны, пороги, рытвины и груды гальки? Шаг за шагом Золотинка обошла и облазила пещеру, ощупала стены, исследуя каждую промоину, и ход, наконец, нашелся. В самом высоком месте пещеры, над головой, в куполообразном поднятии чернела порядочная дыра — вода попадала сюда сверху. Вот откуда.
Промоина эта, возможно, выводила на поверхность. Наверняка, выводила. Но оставалась совершенно недоступна для Золотинки — едва камень добросишь. Чтобы подняться к верхней промоине, понадобилась бы лестница величиной с корабельную мачту. Или чтоб кто-нибудь спустил сверху веревку… Или построить кучу камней — лет за пять это можно было бы устроить, когда бы нашлось достаточно камней.
А Золотинка имела в запасе дни и недели, не годы. тридцать, пусть сорок дней отделяли ее от голодной смерти.
Да и то сказать — дней! В глухом безмолвии подземелья не было даже этого. Не было здесь ни дня, ни ночи, время тянулось без счета.

Не размеряя часов и дней, Золотинка засыпала и падала в голодный обморок, перемежала разбитый неверный сон дремотной явью. Еще один раз она спустилась вниз к колодцу, пытаясь отыскать какой неприметный ход, и с трудом, из последних сил вскарабкалась наверх, к порогу пигаликовой двери, словно бы голодная смерть у порога казалось ей предпочтительнее такой же голодной смерти внизу у колодца. Это потом уж она ослабела так, что не проявляла разборчивости и оставалась там, где пришлось, где застиг ее последний голодный обморок.
Немного проку было и от Сорокона — разве посветить. Верно, великий волшебный камень мог бы сгодиться и на что иное, но сколько Золотинка ни ломала голову и не напрягала волю стоящего применения ему не находила. Булыжники оставались булыжниками, напрасно Золотинка пыталась обратить их в хлеб; не получался из Сорокона ключ для пигаликовой двери, не крошился под ним камень, и ничего не выходило из настойчивых попыток Золотинки ползать в подражание мухам по отвесной стене — Сорокон и тут не оказал ей подмоги.
И Золотинка никак не могла согреться. Было так зябко, невыносимо зябко в этой ледяной сырости, что, кажется, впору было бы умереть от холода, если бы только не назначена была Золотинке иная смерть. Неумолимо сказывался голод: живот сначала распух, а потом запал, руки и ноги исхудали. Присматриваясь, как они тают, Золотинка отмечала течение времени.
Верно, прошло две или три недели. А может быть, четыре или пять. Жизнь ее истончилась, Золотинка увядала, как лишенный света и влаги росток. Смерть уже не представлялась ей непостижимым провалом, потому что и самая жизнь все больше походила на забвение. Голодный обморок становился сном, а сон переходил в такую же обморочную, мучительную явь и все это путалось между собой. Право же эта обморочная, томительная действительность не имела заметных преимуществ перед обморочным небытием. Золотинка тупела.
Она уже не вставала, все больше дрожала, прикорнув в каменной яме, — то ли с открытыми глазами, то ли с закрытыми. Так среди путанных, тусклых мечтаний привиделся ей хотенчик, кое-как обделанная рогулька, которая бестолково тыкалась ей в лицо и в грудь и только что не жужжала, как надоедливая муха. Достаточно было и того, что жужжало в Золотинкиной голове.
Вдруг она сообразила, что хотенчик это и есть. Наяву.
Золотинка подскочила. То есть это ей мнилось, что подскочила, на самом деле с трудом нашла силы, чтобы сесть. И оглянулась, ожидая того, кто пришел вслед за хотенчиком.
Безмолвие подземелья не было нарушено ни шагом, ни вздохом. Покачивался в исхудалой руке Сорокон и колебались за валунами тени. Никто, однако, не притаился во мраке, чтобы приятно удивить девушку неожиданным появлением. Никто не пришел за хотенчиком. Явилось одно желание.
Но кто же это мог быть, кроме Юлия? Привет от Юлия.
Но и этого, одного, было бы достаточно, чтобы заплакать. Если бы оставались слезы.
Освобожденный Юлием от кандалов, хотенчик нашел Золотинку под землей, спустился в пещеру через горные щели и промоины. Как далеко отстал Юлий? И следовал ли он вообще за хотенчиком? Сомнительно. Просто бросил рогульку на волю ветра. Выпустил ее на свободу.
— Спасибо! — прошептала Золотинка, прижимая к груди волшебную деревяшку.
Немного погодя, передохнув, — ибо всякое усилие требовало теперь длительного отдыха, Золотинка сняла пояс, крепко обвязала развилку хотенчика, а другой конец перепустила задвижным штыком на запястье: три плотных витка с косым перехватом, надежный, мягко держащий узел. Теперь можно было не опасаться, что хотенчик улизнет, когда она потеряет сознание — так страшно было бы остаться в одиночестве после недолгой, но острой надежды!
Захватанный Золотинкиными руками, расцелованный, хотенчик уже тянул ее дырявому куполу пещеры — словно Золотинка сама не знала, где выход и как жаждет она спасения!
Однако, знала Золотинка или нет, неослабевающее упорство волшебной рогульки поставило ее на колени, она вынуждена была подняться, увлекаемая намотанным на запястье поясом. Невольно она сделала шаг, но не попала в провал под ногой, а качнулась в воздухе, как подвешенная, — пролетела над вздыбленным дном пещеры, кругом пошла голова, кругом пошли стены. Золотинка не коснулась больше земли, а зависла на левой руке, туго затянутой в запястье поясом.
Хотенчик поднимался под купол, а Золотинка на нем болталась!
Медленно-медленно вращалась и покачивалась вся пещера. И все внизу уходило во тьму, в тень, в прошлое, а будущее наплывало ярко освещенным, уже совсем близким куполом, в середине которого разрасталась округлая дыра.
— Ну, родимый, не урони! — пробормотала Золотинка, догадываясь о жуткой пустоте под ногами.
Да только можно ли было говорить под руку? Будто и сам хотенчик не стремился так страстно ввысь, изнемогая в отчаянном, сверх всякой меры и вероятия напряжении своих деревянных сил! От некстати высказанного сомнения он дрогнул — Золотинка ухнула вниз и вздернулась, не долетев до камней. Так он рванул снова вверх, что ладно еще плечо не выскочило из суставов! Она прикусила язык и помалкивала, положившись на ставшую дыбом рогульку, которая тянула под купол.
Исхудавшая от истощения девушка весила, наверное, не больше бездомной собаки или козочки, но и эта пустячная ноша трудно давалась хотенчику, не имевшему в себе никакой иной воли и силы, кроме собственного Золотинкиного устремления. Без всякой опоры, в пустоте, Золотинка взлетала под действием собственного хотения!
Она втянулась в завитый винтом ход, поплыли вниз резко освещенные стены. В крутом, хотя и неровном колодце Золотинка не смогла бы подняться без поддержки хотенчика даже и в лучшие времена, когда она крепко стояла на ногах.
Ход сужался и становилось тесно, потом он начал заваливаться на бок, и нужно было уже ползти в плоской косой щели, то и дело задевая головой своды. Щель вывела в высокую узкую пещерку, где было несколько заглаженных водой трещин. Но тут хотенчик переменил направление и потащил Золотинку не вверх, к расселине на потолке, а вбок и вниз, через какой-то гребень, чему она не успела даже удивиться. Единым духом она скатилась по затейливым извивам и не сказала даже «мамочки!» как плюхнулась в ледяную воду. Хотенчик не смутился и этим, а продолжал тянуть, так что скоро Золотинка ощутила ногами дно.
Она обнаружила себя в длинном полузатопленном подвале, который живо напомнил ей Дракуловы подземелья. Дальний конец подвала замыкался ржавой железной дверью, в нее-то хотенчик и стукнулся, вытащив Золотинку на сушу.
Золотинка светила Сороконом, пытаясь уразуметь, куда же это тащит ее собственное, вероятно очень уж затаенное желание. Намокшее рваное платье леденило, девушка едва держалась на ногах и, по правде говоря, плохо понимала, чего теперь хочет. Оставалось довериться хотенчику, который настойчиво советовал ей эту проржавленную дверь. Он стучал просительно и часто, как ослабший от голода доходяга.
— Кому там не терпится? — раздался вдруг потрясающий звероподобный рык — на той стороне преграды.

Трудно сказать, терпелось Золотинке или нет. Скорее всего нет — не терпелось. Определенно не терпелось, если только принять во внимание плачевные Золотинкины обстоятельства. Однако она не имела сил открыть приржавевшую к косяку дверь, а немилосердный рык лишил ее голоса, так что она ничего не ответила на вопрос. И пока мешкала, слабо соображая, как бы это не упасть от слабости, неимоверной силы удар сотряс дверь — брызнула окалина и железо толщиной в палец выгнулось пузырем.
— Ну давай, давай, чего ждешь! Давай, если жизнь не дорога! — рычал громоподобный голос, от раскатов которого сыпалась с потолка труха.
Нужно отметить, что, в полуобморочном состоянии, Золотинка сохраняла не весьма основательные понятия о том, дорога ли ей жизнь, и чувствовала необходимость уяснить себе этот вопрос. Она хранила смутное понятие, что дорога, в то время как хотенчик, которому Золотинка во всем доверяла, давал прямо противоположный ответ, то есть упрямо тянул ко входу. Поэтому Золотинка ничего не предпринимала и молчала, безнадежно путаясь в основополагающих понятиях, когда дверь брызнула, лопнула и вот — распахнулась, безнадежно при этом перекорежившись.
По видимости, Золотинка отскочила, несмотря на то, что главный вопрос так и остался без ответа. Определенно отскочила — иначе бы увесистый предмет, пущенный в дверь с той стороны проема, сшиб ее с ног, а не плюхнулся за спиной в воду, как это и случилось в действительности.
Не взирая на все превратности, хотенчик тянул войти. А Золотинка упиралась совершенно бессознательно — ведь она так и не знала дорога ли ей жизнь. Упрямая рогулька оказалась сильнее. Сунув погасший изумруд в разрез платья, сопротивляясь, Золотинка втащилась в тускло освещенное подземелье и предстала перед огромным язвительно ухмыляющимся зверем. В то время как хотенчик, не обращая внимания на чудовище, ткнулся в небольшенького размера кадку, из которой разило дурманящим духом съестного; тут же на полу валялась ободранная мясная туша, капустные горы и прочая съедобная благодать.
Вот это-то и была по глубокому внутреннему убеждению хотенчика вершина Золотинкиных вожделений! Она же, не обращая внимания на еду, онемело глазела на рассевшегося у стены в весьма-таки развязной позе невообразимой величины медведя — огромная грязно-голубая гора с крошечной треугольной головой и глазками. Необъятное мохнатое брюхо и лапы, что колоды. Медведь гнусненько так ухмылялся, пошевеливая пястью, вполне, как видно, ухватистой, с развитыми, почти человеческими пальцами, только очень толстыми.
Просторное подземелье, где обретался невиданный зверь, замыкалось в дальнем конце налево смутно различимой решеткой — поставленная возле медведя на каменный уступ лампа давала немного света, так что подробности представлялись весьма приблизительно. В углу направо возвышались горы какого-то грязного месива, весьма походившего на солому. Имелись тут из обстановки различной величины камни, какие-то непонятные укладки, а на стене рядом с соломенной грудой свисала толстенная корабельная цепь с разомкнутым ошейником.
Медведь захватил глиняную лампу с тусклым фитилем и, подвинувшись, посветил гостье в лицо.
— Какой же ты пигалик? — заметил он, обдавая зловонным медвежьими дыханием, от которого Золотинка затрепетала, как пожухлый лист на ветру.
— Нет, не пигалик, — сказала она, полагая произвести на зверя благоприятное впечатление. Но просчиталась.
— Вот пигалики — это люди! А ты что? Тьфу! — рыкнул он, раздражаясь.
От жеванных медвежьих слов звенело в голове. Одуряющие запахи пищи, мешаясь с общим застойным духом подвала, вызывали томительную слабость в ногах и желание за что-нибудь ухватиться. Хвататься пришлось бы тогда за медвежий нос, потому что ничего более достойного ближе не было, и Золотинка крепилась изо всех сил.
— Есть я тебя не стану, — сообщил медведь, когда осмотрел гостью. — Поглумы дохлятину не едят. Скажи спасибо.
— Спасибо, — сказала Золотинка. — А ты поглум?
— Да, я Поглум из рода Поглумов.
— В таком случае мне очень повезло, что я с тобой встретилась.
Поглум из рода Поглумов, которые не едят дохлятину, самодовольно ощерился и даже как-то вздохнул от полноты чувств, подвинувшись.
— Можно я тогда немножечко подкормлюсь? Я давно не ела.
— Ну жри, если жизнь не дорога! — двусмысленно разрешил Поглум.
Золотинка опустилась на колени возле кадки с медом, настоящим тягучим медом. Сначала она облизала палец, а потом зачерпнула вязкое, сладкое месиво горстью.
— Жри еще! Жри больше! — поощрял медведь, со злорадным удовольствием наблюдавший Золотинкину жадность.
— Спасибо, больше мне нельзя. Я давно не ела, — благоразумно сказала Золотинка. Но не успела и пикнуть, как оказалась в лапах чудовища, он живо зачерпнул меду и шлепнул в лицо, так что густое месиво залепило и глаза, и ноздри, и рот — Золотинка замахала руками, задыхаясь. Она торопилась отмазать рот, и новый мощный толчок гущи ударил в зубы. Золотинка упала и наверняка погибла бы от удушья, если бы медведь, наконец, не оставил ее корчиться на полу, содрогаясь в надсадном кашле.
Поставив лампу на бочку, медведь с любопытством наблюдал. Золотинка отползла к луже возле проломленной двери, кое-как умылась, а затем нашла в себе силы встать.
— Спасибо за угощение, — лицемерно сказала она. — Но мне пора. Я пойду.
Медведь загадочно молчал. Загребущие лапы и порядочных размеров пасть — достаточная, чтобы перекусить Золотинку пополам, сильно ее смущали. Она намотала повод на руку, хотенчика захватила в горсть, чтобы не кидался на кадку с медом и двинулась, пошатываясь, к выходу, туда, где различались приоткрытые ворота клетки.
— Еще раз спасибо и до свидания, — повторила она дрожащим голоском.
Медведь позволил ей несколько шагов, а потом, не говоря худого, ухватил за ногу, облапив голень, и потянул назад волоком — Золотинка, разумеется, не устояла, а грохнулась на камни. Поглум же растянулся во всю свою чудовищную длину, а пастью припал к полу, словно подкрадываясь. Он подтащил Золотинку под самый нос, здесь ее выпустил и продолжал смотреть, как она барахтается. Что-то такое Золотинка при этом лепетала, себя не помня, но бежать уже не пыталась. А когда годные к случаю слова у нее исчерпались, естественным образом умолкла.
Медведь толкнул ее ногтем, чтобы двигалась.
— Ну! — сказал он. И потом еще раз толкнул. — Говори еще!
— Что говорить?
— Спасибо за угощение, говори.
— Спасибо за угощение, — послушно повторила Золотинка и замолкла.
Медведь подпихнул ногтем:
— Ну!
— Что говорить?
— Я уже пойду, пора мне уходить, говори.
— Спасибо за угощение. Мне уже пора. Я тороплюсь, — сказала Золотинка, не понимая, чего зверь хочет.
— Говори еще, — потребовал он, едва девушка замолчала.
Золотинка повторила все то же самое еще раз. А Поглум слушал очень внимательно, насторожив маленькие круглые ушки.
— Говори еще! — потребовал он с явной угрозой. И как-то нехорошо подвинулся. Достаточно было малейшей неосторожности, чтобы эта гора рыхлого синего меха подмяла Золотинку, как какую-нибудь блошку, а осторожностью Поглум как будто не отличался.
— Что ж говорить? — лепетала Золотинка, опасаясь закрыть рот даже ненадолго. — Вот я тебе расскажу сказку, — сообразила она, понимая, уже что Поглуму все равно, что бы они ни говорила — лишь бы помучать. — Хочешь сказку?
Выражение настороженного внимания не менялось на хитрой медвежьей роже.
— Ну так я тебе расскажу сказку. Она называется «Маша и медведь». Ладно? Очень хорошая сказка.
Поглум совсем замер. Как притих при первых звуках переливчатого голоса Золотинки, так, кажется, ни разу не шевельнулся, пока она не кончила. А рассказывать пришлось все по порядку. Как жили-были старик со старухой и была у них внучка Маша. Как Маша пошла в дремучий лес и «кустик за кустиком, деревце за деревцем» заблудилась. Как Маша испугалась. Как она нашла в лесу избушку и обрадовалась. И как снова испугалась, потому что в избушке жил медведь, дикий и невоспитанный. И как пришлось ей жить у медведя, и как она вела домашнее хозяйство — на удивление успешно. И как она обманула медведя: напекла пирожков и велела топтыгину отнести гостинец дедушке с бабушкой, а сама забралась в короб. И как медведь понес. И наконец, миг содрогания, ужасное испытание судьбы: «сяду на пенек, съем пирожок», — говорит простодушный топтыгин, такой понятный в своей простительной слабости. «Высоко сижу, далеко гляжу!» — угрожает из короба лукавая девочка. «Вижу! Вижу! Не садись на пенек, не ешь пирожок, неси дедушке, неси бабушке!» И топтыгин, не присев и не перекусив, самоотверженно плетется на голодное брюхо по солнцепеку дальше…
Когда Золотинка кончила: и собаки прогнали медведя из дедушкиной деревни, Поглум долго и зачарованно молчал. Потом вздохнул, вздымая бока, и промолвил измененным, страдальческим голосом:
— Говори еще.
— Хочешь сказку «Гуси-лебеди»?
— Нет, — возразил Поглум коротко. — Говори «Маша и медведь».
Золотинка добросовестно пересказала все имевшие место события от начала и до конца второй раз.
— Говори еще, — велел Поглум, едва Золотинка довела повествование до залаявших на лесного гостя собак и в противоречии с исторической правдой поведала, как улепетывал медведь, не чуя ног, бросив и короб, и Машу. Правда заключалась в том — и Золотинка хорошо это помнила, — что «и собаки разорвали медведя». Золотинка с детства возмущалась этой жестокой несправедливостью и с чистой совестью о ней умолчала.
Когда Поглум с неослабевающим вниманием выслушал сказку в третий раз, а потом и в четвертый, он заплакал. По мохнатым щекам его покатились крупные ясные слезы, Поглум утирался широкой, как таз, лапой и не мог вымолвить ни слова, даже «говори еще!» не сумел повторить. Воспользовавшись передышкой, донельзя утомленная Золотинка поела еще меду, остерегаясь, однако, жадничать, и улеглась на соломенной ложе у стены. Она опустила веки.
— Говори еще! — послышался над ней рыдающий, размазанный слезами голос. Золотинка не откликалась. Поглум толкнул ее когтем, довольно чувствительно поддал — все равно она не открывала глаза. Напрасно причитал Поглум: «Говори еще!»
Золотинка была, как мертвая, и это давало ей надежду на снисходительность Поглума из рода Поглумов, которые не едят дохлятины. Она упорствовала в своем притворстве, пренебрегая немилосердными толчками. Она предпочитала сносить таску и выволочку, чем молоть заплетающимся от утомления языком, в пятый раз пересказывая повесть о незадавшемся содружестве Маши и медведя.
— Говори еще! — теребил ее Поглум, но как-то уже не совсем уверенно. Он, видно, и сам уже начинал понимать, что всему приходит конец, когда-никогда кончаются даже самые упоительные, завораживающие сказки. Самые трогательные, волнующие, будящие и мысль, и чувство, и воображение, побуждающие к раздумьям сказки — они тоже имеют конец.
Поглум поутих, а немного погодя загромыхал железом. Осторожно приоткрыв веки, Золотинка подсматривала. Прихватив прут толщиной в два пальца, он потянул девушку за ногу и принялся навертывать железные путы. Со всем возможным тщанием, усердно, пыхтя и вздыхая, он окрутил щиколотку один раз, другой и третий, так что получилось подобие толстой пружины, а оставшиеся усы развел под прямым углом друг к другу. С этой тяжестью на ногах, растопыренной к тому же несуразными концами, трудно было бы, наверное, даже ковылять, не то, что ходить.
Золотинка, однако, почла за благо не просыпаться, оставив объяснения до лучших времен. А Поглум, тяжко вздыхая, пристроился возле бочек и коробов и принялся громко чавкать, утирая слезы. Полусырую коровью ляжку она раздирал так же легко, как крутил, не замечая сопротивления, кованый железный прут. Доел все под слезы и вздохи, напился из лужи, сразу обмелевшей, огладил округлившееся брюшко и повалился на соломенное ложе обок с Золотинкой, заслонив свет. По малом времени послышался переливчатый храп.
Голубой медведь из рода Поглумов, которые не едят дохлятины, здоров был спать. Он храпел и ненадолго затихал, ворочался и вздыхал, то невнятно поскуливал, то отмахивался от неведомых призраков, и все равно спал. А Золотинка боялась смежить веки возле этой беспокойной горы. Правда тепло было, как у печки, и тепло и сонно, сладко туманились мысли…
Очнувшись под горловые переливы и трели Поглума, Золотинка почувствовала, что посаженная в железо нога занемела. Хотелось есть. Есть ей хотелось все время, даже во сне. Она начала шевелить ступней, оттянула ее на носок и так втащила в пружину сколько получилось, а потом принялась поворачиваться кругом и мало-помалу вывинтила ногу из железных пут, основательных с виду, но не весьма искусных. Осталось только подняться и потихоньку пробраться между стеной и мохнатым задом.
По закрытым укладкам с едой лазили крысы. Не очень-то они испугались и Золотинки, а она не имела сил напрягать волю, чтобы пугнуть их внутренним окриком, потому вооружилась попросту железным прутом и не замедлила пустить его в дело. Поглум спал, почесываясь, и не проснулся даже от грохота, от крысиного писка и шипения, от всей той кутерьмы, которую учинила, расправляясь с хвостатыми тварями, Золотинка. Крысы отступили за решетку и там беспокойно метались и злобствовали, глазея, как Золотинка ест. Они не спешили расступиться, когда она покончила с едой — с усилием оторвалась от меда и, малость передохнув, направилась к выходу, чтобы обследовать подземелье.
Суетливо витая, хотенчик настаивал на еде, но за порогом клетки развернулся в другую сторону. Они вышли в высокий и просторный подземный ход, по бокам которого зияли мрачные ответвления. Это была темница. Какой-нибудь тупик, убогий лаз, выбоина в скале содержали в себе посаженного на цепь узника — едва прикрытые лохмотьями костлявые мощи, патлатая голова. Затерявшиеся в безвременье старцы… они встречали девушку напряженным взором из-под руки, сияние изумруда слепило отвыкшие от света глаза. Золотинка тихонько ступала, оглядываясь… вдруг настигала ее шамкающая воркотня, звон цепей и она вздрагивала от короткого, бессмысленного смешка за спиной. По гладко выбитому полу пустынного прохода шмыгали крысы. Непроницаемая мгла впереди возвращала слабое эхо шагов, из чего можно было получить некоторое представление о размерах подземелья. Хотенчик указывал во мглу, вперед, минуя боковые проходы, где на цепях или за решеткой молчали узники, которые силились удивиться при появлении оборванного и истощенного призрака со сверкающим камнем и золотой цепью в руке. Вряд ли узники разбирали явь это или сон.
— Что такое? — хлестнул вдруг взвинченный голос и заладил, безжизненно и однообразно: — Что такое? Что такое? что такое? что такое… что такое…
Издевательский хохот отвечал ему из другого угла, зыбкие шорохи подземелья обернулись воплями и бессвязной бранью, завыванием, стуком и лязгом. Погасив на время изумруд, Золотинка нащупала стену. Заживо погребенные внушали ей ужас, столько же отвращения, сколько жалости, какую-то опасливую жалость, хотя, если поставить рядом, вряд ли Золотинка выглядела бы сейчас многим лучше любого из этих страдальцев.
Впереди различался собачий лай и впору было думать, что рехнувшийся узник стал на четвереньки. Только невозможно было вообразить себе человеческую глотку, способную на эти злобные, рыкающие звуки. Громкий лай, раздававшийся там, куда тянул Золотинку во тьме хотенчик, лай не терялся в раскатах всеобщего неистовства и даже как будто одолевал — вопли и вой вокруг стихали. И лай, все то же звонкое гавканье, заполнял тесную темноту подземелья.
Малую долю часа спустя, когда шум по всей темнице сменился растерзанным ворчанием, Золотинка засветила Сорокон, слегка прикрыв его ладонью, и последовала за хотенчиком вдоль главного прохода туда, где громыхал цепью пес.
Шагов через сто проход окончился просторным подземным покоем, по обеим сторонам которого тянулись пустые решетчатые загоны; коридор между решетками привел к каменной лестнице, на верху ее обнаружилась двойная железная дверь. Сюда и указывал хотенчик. Это были ворота темницы.
— Угомони его! Зык, на место! — послышался голос и матерная брань.
Золотинка поспешно погасила изумруд. С нижних ступеней лестницы различались нечетко прочерченные светом щели. Верно, там была караульня, открытая во двор или в какое другое доступное дневному свету помещение.
— Да черт побери! — грубо сказал кто-то и послышался удар по живому. Потом сдавленное, удушливое рычание, как бывает, когда большого свирепого пса оттаскивают за ошейник.
— Укороти ему цепь!
Золотинка попятилась, неслышно ступила с лестницы и пошла назад, посвечивая себе порой изумрудом. Хотенчик, нисколько не устрашившись ни собачьего рыка, ни грязной брани, тянул назад, к выходу из темницы, так что Золотинка смотала повод, чтобы зря не путался.
Понятно, во всяком случае, что постучать в ворота караульни никогда не поздно. Для этого не потребуется ни отваги, ни хитроумия. С этим можно и повременить. Потому что вынужденное заключение в пещере, две, три или четыре недели небытия, выключившие Золотинку из всего, что происходило тем временем в подлунном мире, обернулись, быть может, преимуществом. Многое ныне переменилось: на стороне Золотинка Сорокон, был у нее хотенчик и, что немало, на стороне ее безвестность. Золотинка пропала и сгинула, ее нет, она исчезла, оставив за собой огненный переполох и недоумение. Рукосиловы соглядатаи с ног сбились. Может быть, они полагают, что Золотинка попала к пигаликам. А пигалики, несомненно, подозревают в вероломстве Рукосила. Вышло же то, что и те, и другие упустили виновницу переполоха между пальцев.
Кто знает, что из этого может произойти? Посмотрим… Отъевшись у Поглума за спиной, можно будет потом переиграть Рукосила вчистую, ничем не поступившись…
Но рано было заглядывать далеко вперед, крадучись в шуршащем крысами, шелестящем вздохами и невнятными проклятиями мраке. Неловко было лелеять надежду на удачу, на торжество свое и на свободу, встречаясь с блеклыми лицами обреченных. Казалось, тлетворный дух подземелья должен был заразить всякий далеко идущий замысел миазмами неудачи и безысходности. Золотинка прижимала к себе хотенчик, опасаясь за его ранимое естество, которое так легко повредить среди заживо погребенных, помертвелых желаний.
В дальнем углу сводчатого подвала припала к полу серая груда скомканной пакли. Паклей гляделись спутанные, нечесаные волосы, лоскутьями — не покрытый этой гривой локоть, бедро, ступня. Иного облачения, кроме волос на несчастной узнице не было; под серыми патлами угадывались в жестких положениях конечности и спина, узница закоченела.
Острый приступ сочувствия помог Золотинке справиться с робостью, она задержалась и ступила ближе. Неверный зеленоватый свет обнажил железное кольцо в стене — звенья цепи путались в волосах. Какое-то особое, независимое от жалости, сознание подсказывало Золотинке, что опасности нет — цепь слишком коротка, чтобы узница (или узник) могла на человека наброситься. Ограниченный длиной цепи пятачок заключал в себе гнилую соломенную подстилку, какой-то черепок с отбитым краем — закаменевшие остатки варева в нем оказались, как видно, не зубам и крысам, — кувшин с водой и вонючий ушат под крышкой. Больше ничего.
— Ты кто такая? — тихо молвила Золотинка.
От легкого, опасливого прикосновения старуха дернулась с неожиданной в дряхлом существе резвостью, взметнулась волна волос — Золотинка отпрянула.
Восковое, неземного совершенства лицо и ошеломительные глаза.
Через мгновение молодая узница с кошачьей ловкостью увернулась и прикрыла висок ладонью с тонкими, почти прозрачными пальцами. Прихваченные судорогой, невозможно переломленные в сочленениях, пальцы гнулись вразнобой и подрагивали, точно усохшая веточка.
Золотинка перевела дух. В близком соседстве узница обдавала острым запахом немытого тела, но ничего этого для Золотинки уже не существовало.
— Как тебя зовут? Ты кто? — прошептала она, потрясенная красотой девушки.
Волосы раскатились, с проворством, каждый раз поражающим, бесстыдная в своей наготе узница обратила к Золотинке божественный лик и снова замерла. Огромные глаза смотрели напряженным, но пустым взглядом. Непроницаемое для мысли напряжение. Напряжение, что силится и не может прорвать собственные тенета. Девушка глядела в упор с тем ровным бесстрашием, с каким глядит пустота. Чудные глаза ее под густыми, уверенно прочерченными бровями не замутились, восковой лоб не хмурился ни единой морщинкой, блеклые губы не шевельнулись в потребности слова.
— Слышишь? — Золотинка тронула худенькое плечо. — Ты слышишь?
Девушка поморщилась: грубый ошейник, болтаясь, саднил шею. У нее была тонкая и бледная, как лишенный света стебелек, шея, исхудавшие груди… отчетливо проступали ребра. Неумолимыми признаками увядания гляделись зеленые тени под глазами, истонченная сухая кожа… И все же мнилось, что совершенная прелесть обязана пережить свое собственное бренное существование, обратившись в вечную сущность.
А ведь я могу вернуть ей жизнь, вернуть разум, подумала Золотинка. Мысль эта вполне определилась, когда Золотинка опустила взгляд к Сорокону. Прижечь волшебным камнем висок и напрячься душой, чтобы прорвать липкую паутину забвения, что обволакивает угасший разум. Вот все, что нужно было сделать.
Так это было просто и несомненно, что чуткое воображение Золотинки встрепенулось… Она почти вздрогнула: а что потом? Когда несчастная девушка осознает себя в загаженном крысами подземелье? Когда придется ей отбиваться от кусачих тварей, чтобы отстоять свою жалкую похлебку? Когда кромешный мрак оживет для нее полными неведомого значения вздохами? Когда поползут шорохи… без разрешения, без исхода?
Что останется ей? Еще раз сойти с ума?
Золотинка пятилась, не сводя взгляда с прекрасного, напряженного бессмысленной заботой лица. Ни малейшего укора не было во взоре узницы.
Но Золотинка-то знала — можно ли было от себя скрыть? — что, отказавшись от мысли воскресить разум, совершила нечто похожее на убийство.
Отступая, она пошатнулась на ровном месте и задела плечом стену. Тут-то и обнаружилось, что сама волшебница не держится на ногах — кто знает, какие тени лежали у нее под глазами, на кого-то она сама теперь походила, изможденная голодом?!
С тяжелым сердцем Золотинка возвратилась в клетку к Поглуму — медведь не просыпался. Видно, это было его естественное состояние: беспробудная спячка. Во сне он отмахивался от ползавших по боку крыс и сердито фыркал. Золотинка занялась медом…
По малом времени подземелье огласилось отрывистыми голосами, послышался звон цепей, воркотня узников; главный проход, сколько он был виден с порога Поглумовой клетки, озарился красноватым светом факелов. Не мешкая, Золотинка пробралась на соломенное ложе за медведеву спину, без особых затруднений завинтилась в железяку и затаилась, зарывшись в соломенную труху.
Голоса приближались, скоро они зазвучали уже в самой клетке, и тюремщики принялись будить медведя, орудуя каким-то длинным предметом; они пугливо отскакивали, когда Поглум чихал. Наконец, он уселся, потирая бока, зевнул, да так рявкнул, что впору было пасть на колени. Тюремщики не упали, но попятились.
Однако Поглум, как видно, настроен был вполне миролюбиво, да и тюремщики не играли с ним попусту — они нуждались в рабочей силе. Похоже, сотрудничество было давно отлажено: прихватив пустые укладки, Поглум ушел вместе со стражниками.
Золотинка поднялась за соломенными горами, чтобы прислушаться. Поглум, по видимости, таскал тяжести. Временами разносился, приглушенный, смятый подземным пространством собачий лай и такой же отдаленный рев Поглума. Можно было предположить, что медведь совался в караульню, чтобы забрать ушат с водой или какой чан с похлебкой. Возня это продолжалась с добрый час, медведь возвратился один с бочкой квашенной капусты — нечто такое раскисшее и расползающееся; он ел на ходу.
А потом уселся с бочкой между колен, запустил лапу в порядочно опустошенную уже емкость и тут перестал чавкать, обнаружив на соломенном ложе Золотинку.
По какой-то особенной, внезапной неподвижности можно было заключить, что голубой медведь не совсем ясно представляет себе, кто Золотинка такая, откуда взялась и, главное, где они прежде встречались. Вот двинул он губами… раз-другой с некоторым облегчением чавкнул и ухмыльнулся:
— Маша и медведь! Говори еще!
— Я спала, — потянулась Золотинка, — а тут кто-то навертел мне на ногу железную палку, ровно за ногу схватил. Кто это сделал? Кто додумался посадить меня в железо?
— А! — вспомнил Поглум. — Я. Я выломал прут из клетки, — он указал кивком в толщу горы, — у меня их много.
— Так это ты сделал? — удивилась Золотинка.
— Я! — без малейшего смущения признал Поглум и зачерпнул капусты побольше. Но ничего, впрочем, этим не выиграл, потому что не донес текущую рассолом горсть до разинутой пасти.
— А зачем ты это сделал?
Лапа замерла… капуста посыпалась сочными ошметками обратно в бочку, из приоткрытой в тягостном раздумье пасти текла слюна.
— Так я сделал… — невразумительно пробормотал Поглум.
— А разве Маша у медведя в избушке сидела в оковах?
— Разве сидела? — бессмысленно и даже как-то испуганно повторил Поглум.
— Нет, не сидела, — заверила его Золотинка. — Медведь хорошо относился к Маше и никогда не сажал ее в оковы.
— Он хорошо относился? — спросил Поглум.
— Хорошо. Он не закручивал ее ногу ржавой железякой. А ты зачем это сделал?
Голубой медведь медлительно почесал затылок и не вымолвил ни слова оправдания.
— Ты хорошо поступил? — спросила Золотинка.
— Плохо? — высказал предположение Поглум.
— Плохо, — подтвердила Золотинка. — Худо ты поступил. Совсем не хорошо.
— Ну и что? — спросил Поглум с тем же недоумением.
Настал и Золотинкин черед ошарашено примолкнуть. Тут только она уразумела, как далеко нужно забраться в дебри философических понятий, чтобы растолковать медведю разницу между плохо и хорошо. Это трудная вещь и для людей, что уж говорить о диком звере с высокогорий Меженного хребта, который достоин был уважения уже и за то только, что следовал родовому преданию не есть дохлятины. Трудно было требовать от него большего. И даже нечестно.
— Тогда сними с меня эту противную железяку! — сказала Золотинка в расчете избежать всяких объяснений вообще. Но не тут-то было, напрасно она надеялась взять Поглума внезапностью. Хватать или не хватать, вязать или не вязать — на этот счет у медведя из рода Поглумов имелись свои собственные, выработанные и устоявшиеся понятия. В этом вопросе он нисколько не путался.
— Нет, я не сниму! — И повторил с удовольствием: — Вот еще! Даже не думай!
— А почему ты не снимешь? — пыталась внести смуту в ясные понятия медведя Золотинка.
Но Поглум достаточно хорошо уже представлял себе, куда заведет его этот скользкий путь: что да отчего, почему и как. Он сделал вид, что не слышит.
— Как тебе у меня нравится?
— Совсем не нравится, — сказала Золотинка, рассчитывая, что медведь не убережется и спросит «почему?» Однако он избежал и этой ловушки.
— Здесь жить можно.
— Почему ты думаешь, что здесь хорошо?
Медведь аж крякнул. Видно было, что Золотинкина настойчивость изрядно ему досаждает.
— Здесь жить можно! — повторил он намного громче. То есть уж очень громко. Рявкнул так, что у Золотинки в ушах зазвенело, и она онемела. Чем и воспользовался Поглум, чтобы окончательно ее добить: — Рукосил могучий человек! Самый могучий! Рукосил — исполин, хозяин! Раньше я не слушался Рукосила. Раньше я убегал, — ревел Поглум, не переставая оглушать Золотинку. — Теперь я не убегаю! Поглум — маленький, Рукосил — большой. Здесь жить можно.
Когда медведь замолчал, наконец, задыхаясь, Золотинка заговорила очень тихо, так тихо, что Поглум должен был посунуться вперед, чтобы услышать.
— Рукосил держит тебя в неволе, в грязном, гнилом месте. Рукосил посадил тебя в клетку, тебя, Поглума из рода Поглумов, которые не едят дохлятины!
— Молчи! — взревел медведь в неподдельной ярости и так хрястнул бочку об пол, что клепки брызнули во все стороны, капуста взорвалась, залепив потолок, морду медвежью и пасть.
Пока ошеломленный собственной яростью Поглум прожевывал последствия взрыва, а также прочищал от них глаза и ноздри, Золотинка позволила себя высказать несколько соображений, благо уши у медведя не были забиты капустой.
— Напрасно ты думаешь… — начала она дрогнувшим было голосом, но тут же оправилась и заговорила бесстрастно и гладко, ибо самоуверенности ей занимать не приходилось, тут они вполне могли бы с Поглумом поспорить. — Напрасно ты думаешь… — И вдруг поняла, что нужно сказать: — Да, во сне ты гуляешь по горам. Во сне ты гоняешь по кручам козлов и разоряешь орлиные гнезда. Во сне владеешь простором, ловишь рыбу-пеструшку и пьешь хрустальную воду. Но горы во снах, а не здесь. Это ты понимаешь?
Ошметки капусты все еще висели на носу, придавая Поглуму выражение дикое и бессмысленное. Трудно сказать понимал ли он. Ничего нельзя было угадать, глядя на эту несуразную рожу.
— Молчи! — сказал Поглум, но уже не так яростно.
— А мне вот мало гулять во сне, — вздохнула Золотинка. — Я гуляю на воле, где мои друзья и родные. Мне хорошо там, где друзья.
— Молчи! — повторил Поглум совсем просительно и добавил, еще больше понизив голос: — Я буду тебе другом!
— Друзья не держат друг друга в оковах! — тотчас же возразила Золотинка.
Поглум неуютно поерзал.
— Друзей не держат в оковах? — спросил он, удалив с морды последние ошметки капусты.
— Нет! Никогда! И в заводе такого нет! — заверила Золотинка.
Несчастно сморщившись, Поглум закусил лапу.
— Ну, тогда я еще не друг, — справедливо заключил он по размышлении. — Я буду тебе другом, когда сниму оковы. А пока сиди так.
— Умно! — хмыкнула Золотинка.
Но она слишком многого хотела от простодушного медведя — он принял насмешку за похвалу и довольно осклабился. Ошибка тем более извинительная, что Поглум искренне разделял мнение, что умно! И даже очень. Ловко.
Тогда, не вступая больше в пререкания, Золотинка решила обидеться и отвернулась к стене.
Обед прошел в молчании. То есть обедал Поглум, а Золотинка молчала. Так они разделили между собой для начала дружеские обязанности.
А когда Поглум набил себе утробу, он прошел к соломенному ложу, где хандрила Золотинка, и встал у нее за спиной, взволнованно вздыхая. Верно, он обдумывал свои дальнейшие действия.
…Но если надумал, то действовал! Такой уж был у Поглума нрав! Верно, это была природная особенность Поглумов из рода Поглумов, которые не едят дохлятины: они пространно думали и неукоснительно действовали. Засунув под девушку лапы, он живо прихватил ее на грудь и не успела она вскрикнуть, как продрал лицо длинным шершавым языком. Не обращая внимания на Золотинкины верещания, обдуманно и деловито принялся ее вылизывать, обильно обслюнявил лицо, шею, руки, ноги, и наконец, Золотинка захохотала благим матом, потому что мягкая терка принялась елозить по ступням и пяткам. Напрасно со слезами на глазах девушка изнемогала в припадочном смехе, напрасно билась, близкая к помешательству, Поглум не оставил ее пока не вылизал все, куда только залез языком, до блеска и тогда возвратил Золотинку на ложе. Плюхнулся рядом сам и после короткого промедления — его не хватило бы Золотинке, чтобы набрать дыхания на несколько слов — захрапел.

В темнице можно было считать дни по обходам тюремщиков, они разносили похлебку и воду раз в сутки, по-видимому, около полудня. Все остальное время узники оставались одни, предоставленные себе. Поглум ел и спал, слушал сказку «Маша и медведь», требуя от Золотинки неукоснительного соблюдения подробностей. Но и под сказку он засыпал, иногда в слезах, а Золотинка, вывинтившись тогда из оков, отправлялась на разведки.
Она бродила по темнице в поисках какого-нибудь иного выхода, кроме того, что вел через караульню. Тюремные подземелья оказались много обширнее, чем это представлялось по первому разу, но выхода не было. За ближайшими окрестностями главного коридора, где томились на цепях узники и слышался чей-то безответный призыв, начинались заброшенные лазы и закоулки, где полно было ржавого железа, а иной раз и костей. В нескольких местах Золотинка встретила выложенные каменной кладкой перегородки, которые обрывали ход или муровали часть некогда обширного подвала, но и тут хотенчик не проявлял любопытства к тому, что скрывалось за стеной, а настойчиво указывал назад — к железным воротам караульни.
Разумеется не караульня сама по себе, не рычание пса, не бранчливые голоса стражников привлекали хотенчика, он вел Золотинку к известной ему цели, не замечая препятствий, промежуточные трудности он оставлял на усмотрение хозяйки. На то Золотинка имела глаза и уши, на то она имела воображение, чтобы оценить опасность… И ворота караульни сильно ее смущали.
Она припадала к щели, приглядываясь и прислушиваясь, и тогда начинал беспокоиться сторожевой пес, которого звали Зыком. Он безошибочно чуял Золотинку, и самый запах девушки приводил его в бешенство. С несносным железным звоном Зык оглушительно лаял и бросался на ворота. Тюремщики оттягивали собаку, били, но не могли успокоить. И все же они не торопились глянуть, что же там, за воротами, выводит из себя Зыка, потому что предполагали Поглума, который «неведомо чего колобродит».
Понемногу Золотинка уяснила себе кое-какие подробности тюремного обихода, отношений и нравов. К Поглуму относились здесь с опаской, а попросту говоря со страхом. Когда бы не прямое распоряжение Рукосила, имевшего на то какие-то свои соображения, тюремные сторожа, несомненно бы, посадили медведя на цепь да и вообще «залобанили», то есть убили. Глухо поминали здесь прежние буйства Поглума, растерзанных и задавленных товарищей, поминался некий Пусторослик, который «едва ушел без спины». Трудно было, конечно, представить себе гуляющего без спины человека. И хотелось бы знать, по крайней мере, как далеко он ушел в таком живописном образе, но Золотинка не имела возможности переспрашивать, приходилось довольствоваться догадками.
Кажется, несчастное происшествие с Пусторосликом было делом довольно давним. Может быть, это случилось несколько лет назад. Поглум числился среди тюремных старожилов, потому что прочие узники, не столь толстокожие, как медведь, по выражение сторожей «не держались». Если и попадались в темнице долгожители, то из рехнувшихся, не было тут, кажется, иного способа уцелеть, иначе как расстаться с разумом.
Узкая щель в воротах не позволяла разглядеть внутренность караульни, где толковали о том и о сем сторожа, но одно важное обстоятельство Золотинка установила достаточно уверенно: помещение прямо сообщалось со двором, по видимости, нижним. Когда открывалась наружная дверь, доносились посторонние голоса и обрывки разговоров. Мужчины и женщины, даже мальчишки — простонародье: конюхи, повара, служанки… И если весь нижний двор, как это было в первые дни осады, заставлен повозками, на которых спят и едят, на которых живут, то ничего не стоит, незаметно выскользнув из караульни, затеряться в этом базаре.
Остался как будто пустяк: выскользнуть. Выскользнуть незаметно. Без шума. Каждая задача имела свои трудности, но совсем уж не поддавалась воображению последняя: как миновать Зыка не возбудив его удушливый лай? К тому же Золотинка установила, что цепь, бравшая начало где-то справа, позволяла Зыку доставать и ворота темницы, и внешнюю дверь — основательное сооружение напротив ворот с маленьким откидным оконцем, в которое не пролез бы, наверное, и ребенок. Пространство слева, где у тюремных сторожей, как догадывалась Золотинка, стояла печь или очаг, оставалось для пса недоступным, но вряд ли там имелся еще один, дополнительный выход. Если окно, то, несомненно, с решеткой.
Обдумывая побег, Золотинка неизбежно натыкалась на Зыка, на оскаленную пасть его и клыки. Огромный черный пес, худой и длинный, с крупной, очерченной, как топор, мордой; шея змеиная, на груди сморщенная кожа мешком — не пес, порождение преисподней. Нерадивых, охочих до вина сторожей можно было бы, наверное, так или иначе облапошить, сторожевого пса — никогда. Свирепый пес не знал ничего иного, кроме неутолимой ревности охранять, валить и терзать. Сторожа признавали все человеческие слабости, какие могла им позволить грубая воинская жизнь, а Зык поддавался одному единственному мучительному соблазну — сомкнуть зубы на шее узника, то была его единственная, доводящая до помешательства страсть. Зык свирепел от запаха Золотинки; он ненавидел Поглума, он хрипел и рвался с цепи, когда неторопливый медведь, стоя на лестнице, закидывал в караульню пустые укладки, ведра, бочки. Но Поглума помраченный свирепостью пес остерегался. Медведь прихлопнул бы эту свирепость одним ударом лапы. И, может быть, Зык имел на это счет кое-какое понятие, он жался к задней стене и там исходил лаем.
Золотинке не трудно было вообразить себя в пустом коробе, который Поглум сует в караульню… Дальнейшее, однако, не имело удовлетворительного продолжения. С Поглумом Золотинка, может быть, как-нибудь и сговорится, но как сговориться с Зыком? Вряд ли остервенелый пес купится на дешевую подачку, вроде куска мяса. И уж, конечно, речи не могло быть о том, чтобы напрямую овладеть его волей — сторожевой пес такого могучего чародея, как Рукосил, это тебе не бесхозная рыбина.
Сторожа вот, те несли службу небрежно: уходили из караульни, заперши снаружи внешнюю дверь, и возвращались еще более пьяные, чем ушли. Сторожа вполне полагались на два замка, две двери и запертого между ними Зыка: оставшийся на хозяйстве пес чувствовал ответственность и злобствовал за троих. Правда, и Зыка пускали иногда во двор — по естественным надобностям. Но в отличии от людей пес своими надобностями не злоупотреблял и возвращался на службу, едва только исполнив самое необходимое…
Так, в разведках, прошла неделя и другая. Отъевшись на харчах Поглума, Золотинка окрепла и чувствовала себя на удивление бодро, готовая к смелому предприятию. Да что толку, если ничего путного на ум не всходило! Она обследовала, кстати, и тот затопленный подвал, куда вывалил ее первоначально хотенчик, разделась и поплавала в ледяной воде, лишний раз убедившись, что без помощи хотенчика нечего сюда и соваться. А своевольная рогулька не выказывала ни малейших поползновений повторить своей удивительный подвиг. Она настойчиво возвращала Золотинку к глухо затворенным воротам караульни.
А здесь слышались все те же сальные разговоры, из которых мало что можно было извлечь полезного. Обычные толки о жратве, выпивке и бабах. Разнообразие улавливалось только в том, что жратвы и выпивки ожидалось особенно много. Вселенские потрясения затухающей волной вызывали в затхлом мирке караульни приливы и отливы жратвы. Только в этом смысле тюремные сторожа и понимали мировые потрясения и перемены… И вдруг Золотинка сообразила, что это и есть событие. За пределами караульни происходило что-то действительно важное.
Сначала Золотинка уловила из разговоров, что ворота крепости открыты. Осада снята, так что ли? Но куда в таком случае подевались курники? Было какое сражение или нет? Кто победил? И заключен ли мир? Заметно усилившийся во дворе галдеж тоже указывал на значительные причины и не менее впечатляющие следствия, в которых, однако, ничего нельзя было разобрать… Пока Золотинка не расслышала оглушительное слово свадьба!
Пир на весь мир — княжеская, царская свадьба! Юлий и заморская принцесса Нута обвенчались. Они стали мужем и женой. Вот отчего у тюремщиков прибавилось жратвы и выпивки.
Но меня-то это не касается, никак не касается, поспешно сказала себе Золотинка. Мне-то чего радоваться?
Но, как ни спешила, не успела она запастись трезвыми соображениями — поздно, сердце зашлось, и так перехватило ее болью, что она стояла судорожно разевая рот в попытке вздохнуть. Рухнуло, пало все, что так ловко и благоразумно городила она в душе, защищаясь. Все, что достигла в борьбе с собой за многие дни и недели прахом пошло в одно мгновение, развеявшись без следа. Нечем ей было защититься. Просто больно и все.
Вот ведь, кажется, забыла она Юлия, совсем забыла, заставила себя забыть, не вспоминала…
А и вспоминать не нужно было — никуда он не уходил из сердца. Всегда там.
Золотинка мычала, закусив губу, как подраненная.
Вот ведь как: поженились. Естественно и закономерно. Ничего не поделаешь, говорила она себе в утешение.
И от этого, что ничего не поделаешь, становилось еще горше. Невыносимее.
Золотинка задыхалась в жгучей потребности немедленно, не откладывая, выбраться из затхлого подземелья на волю, на солнце, на ветер…
Возбужденную мысль лихорадило, и Золотинка, перебирая одни и те же подробности несостоявшихся замыслов, наталкиваясь на те же самые неразрешимые затруднения, остановилась вдруг там, где всякий раз пробегала, не задерживаясь. Вдруг она нашла выход. Простое до смешного решение. Нужно было обдумать частности, но все теперь получалось как будто само собой, обстоятельства сами раскрыли Золотинке свои возможности, когда она почувствовала, что не в силах оставаться в темнице еще день и час.
Теперь она сообразила. И когда несколькими мысленными приемами разделалась с Зыком, возникла необходимость подумать и о Поглуме. Но тут Золотинка не стала ничего загадывать, а попросту растолкала лежебоку.
Страдальчески поморщившись, Поглум продрал глаза и едва только полуосмысленный взор его остановился на девушке, улыбнулся совершенно непроизвольно. Потом сразу же обнаружилась необходимость нахмуриться:
— А где железяка? Куда ты ее дела?
— Я ее сняла, — пожала плечами Золотинка. — Ты думаешь, я так и буду сидеть на привязи целыми днями, пока ты дрыхнешь?
— А что такого? — пробормотал Поглум, сбитый с толку запальчивым тоном девушки.
— Ничего такого. Просто я больше эту дурацкую штуку надевать не буду. Мне надоело надевать ее по пять раз в день. Надевать и снимать. От этого самый терпеливый человек взвоет. И вообще я ухожу.
— Как? Совсем? — Поглум окончательно проснулся. Ошеломленный напором, он не успел толком рассердиться на самовольство Золотинки, как ошарашен был еще больше.
— У меня много дел, — сказала Золотинка. — Не могу же я вечно околачиваться в этой гнилой дыре. Завтра во время обхода посадишь меня в пустой короб из-под хлеба и, когда сторожа спустятся в подземелье, сунешь короб в караульню… Не отвлекайся! Убери палец изо рта и слушай внимательно!
Поглум испугано вынул обслюнявленный палец, полагая, очевидно, меньшим злом подчиниться в таком маловажном обстоятельстве, чтобы спасти большее. Простодушный зверь! Он мнил возможным что-то еще спасти!
— Поставишь короб, — неумолимо продолжала Золотинка, — и как бы невзначай закрой ворота, так чтобы сторожа не видели караульню из тюрьмы. А если кто вздумает подняться наверх, замешкай на лестнице и не пускай. Если все будет, как надо, я мигом управлюсь.
— А я? — жалко вымолвил Поглум.
— И ты управишься.
— Я останусь? Ты уйдешь, а я останусь?
— Да, ты останешься. Здесь можно жить.
Поглум приоткрыл пасть, словно хотел возразить, но из этого вышел один только судорожный, протяжный вздох и ничего более вразумительного… Он понурился.
— А ты… не боишься Рукосила?
— Боюсь.
Снова он задумался и кусал коготь. Золотинка не мешала его тягостным мыслям.
— А какие медведи тебя нравятся? — вскинул он вдруг голову, словно припомнив нечто обнадеживающее.
— Веселые, — отрезала Золотинка.
Несчастная морда Поглума вытянулась еще больше.
— И неунывающие, — добавила она, завершая удар.
Бедняга уж задохнулся, приоткрыв пасть. На грязную щеку его покатилась слеза. Золотинка закусила губу: нельзя было поддаваться жалости, если она хотела довести до конца это безжалостное дело.
— Веселые и неунывающие? — смутным голосом переспросил медведь.
— Именно так, — подтвердила Золотинка.
Поглум отвернулся. Золотинка хранила жестокое молчание… По малом времени он шевельнулся, с некоторым усилием как бы возвращая себе задор… обратил к Золотинке искаженную горем морду и судорожно оскалился, а потом неуклюже подпрыгнул. И еще подпрыгнул, прихлопывая себя по ляжкам. Тусклая пыль, от которой голубой мех делался грязно-серым, вздыбилась облаком — Поглум давно себя не выбивал. Тучи пыли окутали и Золотинка, сначала она держалась, потом зачихала и прикрылась.
— Не беспокоит? — со слезами на глазах хохотнул Поглум. И запрыгал еще шибче, словно поднявшийся на дыбы диван. Осыпая себя гулкими колотушками, он повернулся задом, выставил ошеломляющих размеров гору с глубоким ущельем посередине и пукнул губами. Очень похоже.
И от этой несусветной дури, от этих дичайших глупостей Золотинка против всякого ожидания хихикнула. Она успела с собой справиться и, когда Поглум повернулся, встретила его суровым взглядом.
— Простите, я вам не повоняю? — промямлил он, жеманясь.
Золотинка имела жестокость отвернуться.
Тогда Поглум двумя скачками перебежал на ту сторону.
Она опустила глаза.
Тогда Поглум распластался по полу, уподобляясь плохо выделанной шкуре, и заглянул снизу.
Золотинка ощущала, что сейчас вот что-то лопнет внутри и она расхохочется. Она закрыла глаза и сцепила зубы. Поглум легонько толкнул ее скрученной, как пружина, железкой, которую вытащил из соломы:
— Простите, это вам не украшает? — послышался вкрадчивый голос.
Золотинка крепилась.
Перекореженный прут, служивший прежде путами, бесцельно мотался под носом у Золотинки… Поглум тяжко вздохнул и отбросил его прочь.
— Ты все хорошо запомнил? — сказала Золотинка. — Что нужно сделать? Если что не так, Зык меня растерзает, делай, как я сказала. Когда разнесешь узникам хлеб, забрось сюда пустой короб, я в него спрячусь, а ты унесешь.
Ночью Поглум плохо спал, что бывало с ним крайне редко, вставал и как-то неуверенно, пошатываясь, ходил пить. Золотинка наблюдала за ним из-под ресниц, но не шевелилась. Она тоже почти не спала в эту ночь. И так они ворочались, вздыхая поочередно, и друг от друга таились. И раздавался в скребущейся крысами тишине горький, неведомо чей голос: веселые, значит… неунывающие…
Под утро уже — на земле, наверное, настал день — Поглум опять поднялся и долго смотрел на притворно спящую девушку. Бережно принял ее на лапы, погрузил в необъятную свою грудь, лохматую и жаркую, как печка, и двинулся по подвалу, тихонечко раскачиваясь.
— У-у-у-у… — слабенько завывал он. — Спит малышка маленькая. Маленькая малышка малюсенькая. — Горючая слеза пала на Золотинкину щеку. — Маленькая-маленькая малышка спит, — шептал Поглум, покачиваясь, и снова ожигала Золотинку медвежья слеза. Она не просыпалась, затаившись изо всех сил. Поглум на время смолкал и только ходил взад-вперед, укачивая на руках девушку. Снова потом начинался едва разборчивый шепот: — Росточка какого?.. Росточка маленького. Маленького росточка? О-очень маленького… Вот как, вот как! — укачивал он Золотинку и только не решался подкидывать, чтобы не потревожить сон.
Как ей хотелось открыть глаза и сказать: вовсе не такая уж маленькая, как ты себе воображаешь! Вместо этого Золотинка должна была изображать из себя бесчувственную куклу. И медведь не возненавидел ее за это! Не отбросил с презрением! Удивительно. Загадка медвежьего сердца.
Мокрым мягким языком облизал он лицо, а потом, словно отмытую вещь, протер насухо мохнатым, как щетка, локтем. И снова тихонечко двигал, укладывал и переукладывал в огромных, но ловких лапах, таких удобным и теплых. И бормотал, бормотал, бормотал… все чего-то себе бормотал. С тихими приговорками положил он ее в обширную вмятину на соломенном ложе, где прежде лежал сам. Вздохнул расслабленно и умиротворенно…
Убаюканная, Золотинка и вправду уснула. На щеках ее сохли слезы — свои и медвежьи.

Она проснулась, смутно сознавая, что опаздывает: обход уже начался, подземелье огласилось обычным невнятным гамом. Возле раскрытой настежь решетки стоял пустой короб. Поглум выполнил уговор.
Чутко прислушиваясь к неблизким как будто голосам, Золотинка торопливо умылась в затопленном подвале, натянула постиранное вчера и еще влажное платье — то, что от платья осталось, а потом без промедления опрокинула короб, чтобы вытряхнуть из него крысу. Ящик оказался меньше, чем это представлялось на глаз, она едва в нем поместилась, скорчившись в три погибели, и не без труда изловчилась задвинуть над собой крышку.
В неловком положении затекли ноги, беспокойно было на сердце, и Золотинка находила, что ожидание затягивается. Но Поглум не подвел и на этот раз. Послушалась грузная поступь, медведь заглянул в короб, где утеснилась Золотинка, и без единого слова снова задвинул крышку. Замкнутая в темном узилище, Золотинка ощущала каждый шаг медведя собственными боками, но все равно потеряла счет и сбилась, плохо представляя, где идут. И только понимала, что Поглум сначала нес, а потом опустил ящик на землю. Уже? удивилась Золотинка и услышала над головой шепот:
— Сяду на пенек, съем пирожок! — дрожащим голосом произнес медведь.
Понятно, что Золотинка отвечала шепотом, ведь это было их внутреннее, семейное дело, оно никак не касалась шнырявших по темнице сторожей.
— Высоко сижу, далеко гляжу! Вижу! Вижу! Не садись на пенек, не ешь пирожок. Неси в караульню!
Поглум прыснул прямо над крышкой. Можно было представить, как он перекосил рожу, пытаясь удержаться от смеха… И захохотал во все горло. Так, наверное, и сел задом посреди прохода, хлопая себя по ляжкам.
— Чего он? — в подавляющие раскаты Поглума затесался голос тюремщика.
Да кто посмеет потребовать у Поглума отчета?! Медведь мучительно затихал, переливая в своей уемистой утробе последние булькающие всхлипы, а все насторожившееся подземелье застонало в ответ и загомонило. Узники пришли в возбуждение, приветствуя богатырское безумие медведя торжествующим ревом, воплями, звоном цепей и проклятиями.
— Молчать! — зарычали заметавшиеся сторожа. Верно, они не на шутку струхнули от веселья Поглума и утратили равновесие.
И среди этого безобразия, среди лихорадочного тарахтенья цепей, среди озверелых угроз и ударов, которые расточали направо и налево сторожа, Поглум прихватил короб и потопал, нисколько не удивленный произведенным повсюду беспорядком.
— Машенька! — жалостливо причитал он над крышкой среди немилосердных воплей и ударов. — Ма-а-аша! Машенька!
Если кто и слышал эти скорбные завывания, то уж конечно, должен был утвердиться в мысли, что медведь окончательно рехнулся.
А он, ослабевши, разнюнившись, выпустил короб, почти уронил его, так что Золотинке не сладко пришлось, и разрыдался во всю свою медвежью мочь. Могучее горе напоминало и шум водопада, и завывания бури — светопреставление. Поглум ревмя ревел, подземелье вторило ему общим хором. И отдельным звоном рассыпался в этом ненастье остервенелый лай Зыка, дробным грохотом подхватывали свой лад колотушки сторожей.
— Маша, Маш! — рыдал над укупоренной в ящик Золотинкой Поглум. — Пойдем домой, а? — говорил он жеванным от слез голосом.
А Золотинка выходила из себя от беспокойства: самое время ведь было проскользнуть в караульню! Если и оставались там какие праздные сторожа, то, несомненно, сбежали вниз на помощь товарищам. Не до сердечных излияний теперь!
— Маш, а Маш! — говорил медведь, не понижая голоса. — Пойдем домой! Все хорошо будет! А?
Звон цепей, лай, треск разбитых о головы кувшинов, предсмертный вой и крик — не дожидаясь полного скончания века, кто-то пытался уже удавиться.
— Неси в караульню! — шипела Золотинка.
— Маш! — лепетал Поглум.
— В караульню! — отвечала она сквозь зубы.
Тяжким вздохом прогнулась над Золотинкой крышка… И вот девушка почувствовала, что они поднимаются по лестнице навстречу звенящему лаю. Короб заскрежетал днищем по полу — собачий лай обнимал Золотинку со всех сторон. Она напрягала слух, чтобы различить в общем гаме скрип ворот, но ничего не разобрала, потому что к безумству подземелья добавлялся еще истошный уличный гомон, а пуще всего надрывался над головой Зык, он толкал короб, наскакивая на него грудью и лапами.
Это значило, между прочим, что Поглум все-таки удалился. И следовало предполагать, что людей в караульне нету. Золотинка не стала осматриваться, опасаясь прежде времени приподнять крышку — если бы Зык, наскакивая, случайно Золотинку раскрыл, дело бы обернулось скверно. Она приготовила хотенчик и с удовлетворением убедилась, что рогулька ведет себя настойчиво и живо, нисколько не обеспокоенная соседством исходящего злобой зверя.
Но, может статься, хотенчик вел бы себя совсем по-другому, если бы имел возможность предугадать ожидающие его испытания.
Когда сторожевой пес, терзаясь в удушливом лае, вновь заскочил на короб, весь его сотрясая, Золотинка приподняла плетенный покров головой и сунула в щель рогульку, которая тотчас же выскользнула. Чтобы хотенчик далеко не улетел, нужно было придержать его за повод — Золотинка и это предусмотрела. Едва выпустив спутанного поясом лазутчика, она пригнулась, отчего крышка под лапами Зыка сразу же возвратилась на место.
Зык отскочил, лай оборвался, как захлопнулся.
Произошло то, что следовало ожидать: обнаружив рвущуюся на привязи рогульку, Зык цапнул ее всей пастью и замолк, захваченный необыкновенными ощущениями.
Однако, Золотинка не торопилась вылезать и только придерживала дергающий и подкидывающий крышку повод. Если правильны были первоначальные предположения, хотенчик и Зык должны были замкнуться друг на друга. Очутившись в собачьей пасти, хотенчик скоро перестанет вырываться, он будет проникаться собачьим естеством и собачьими вожделениями, забывая прежнюю свою хозяйку Золотинку. И произойдет это быстро, если уже не произошло. Хотенчику некуда лететь. Он внутри цели — в остервенело сомкнутой пасти. А Зыку нечего хотеть — голая, лишенная оттенков страсть его исполнена, осуществить ее полнее уже невозможно. Все больше проникаясь собачьим естеством, хотенчик и дальше будет побуждать Зыка сжимать челюсти. С каждым мгновением судорожно сведенные мышцы будут деревенеть… клыки крепко защемили хотенчика — мертвая хватка!
Кусать! Кусать и терзать! Вот истинная страсть сторожевого пса. Но страстное желание это исполнено! Зык закусил хотенчика и тем исполнил свое высшее жизненное предназначение!
Золотинка приподняла крышку и прямо перед собой увидела черную морду: между желтеющих клыков застряла рогулька, с нее стекала и капала слюна. Поблизости зверь оказался так велик, что тупая его голова возвышалась над сидящей Золотинкой, а несуразно длинное туловище протянулась чуть ли не на полсторожки. Тонкие кривые ноги Зык расставил, особенно широко задние, словно все у него кружилось перед глазами, мешаясь от непомерного, вызывающего судорогу желания закусить свое собственное желание. Кольцо замкнулось. Золотинка поняла это и почувствовала сразу, с одного взгляда.
Но в одном ошиблась. Едва она выпрямилась во весь рост, как Зык бросился на нее и внезапным наскоком опрокинул вместе с коробом наземь — Золотинка грохнулась.
На счастье ее не видели из подземелья — Поглум не забыл прикрыть ворота, — а грохотом сейчас никого нельзя было удивить: темница вопила, улица за стенами караульни куролесила, там у них во дворе свой праздник. Зык же хотя и опрокинул Золотинку, не хватил зубами, потому что не мог разомкнуть пасть, девушка выпала из короба и откатилась к очагу, куда не пускала собаку цепь. И тут уже поднялась, вполне невредимая.
По правде говоря, она не ожидала от Зыка такой бдительности, можно было предполагать, что, закусив рогульку, пес так и будет стоять как вкованный с перекошенной пастью. Но, видно, исполненное в себе самом желание — хотенчик в зубах — не исключало припадков служебного рвения, которое давно уже стало собственным собачьим естеством. Не расставаясь с хотенчиком, пес молча исполнял свой сторожевой долг и молча громыхал цепью, наскакивая на Золотинку.
А девушка получила возможность осмотреться хотя бы бегло. Возле притухшего очага простой непокрытый стол, весь в липкий пятнах и мокрых полукружиях, среди объедков валялись игральные кости. Крошечное окно с решеткой, такое пыльное и мутное, что ничего не разобрать. У стены составлены и навалены щиты, шлемы, бердыши, всякое громоздкое оружие и доспехи, в которых тюремщики не видели надобности. И тут же среди боевого железа ведро с помоями. В простенке у двери висели плащи и шляпы.
Ага! сказала себе Золотинка. Очень кстати. Она выбрала поношенный кожаный плащ с капюшоном, полагая, что этого, похуже, может быть, не сразу хватятся, завязала под горлом тесемки и двинулась на Зыка.
Жутковатый это был миг: Зык хрипел, вставая на цепи дыбом, и даже не в полную свою меру, наискось к полу, задирался выше человеческого роста. Но Золотинка не дрогнула — зубам воли не давать, так она готова была схватиться! Прикрывшись полой плаща, головой вперед, она ринулась на сшибку и повалила вздыбленную собаку на пол — напряженный мышцами, Зык хрястнулся с деревянным стуком. Несколько мгновений хватило Золотинке, чтобы отомкнуть и откинуть смотровое оконце. Тут она приняла удар на спину, но устояла, и пока, пригнувшись под капюшоном грубой толстой кожи, возилась с дверным засовом, пес толкал ее лапами и тюкал мордой, в которой жестко торчал перекошенный хотенчик. Но дверь уж был открыта.
Оставалось отнять у Зыка хотенчик. И это все было у Золотинки продумано. Упершись спиной в дверь, в бестолковой молчаливой борьбе, прикрывая лицо локтем, она поймала мотающийся по полу повод хотенчика и перекинула конец наружу в смотровое оконце. Потом сразу прянула вбок и, когда Зык зашатался после наскока, дернула ручку. Достаточно было малой щели, чтобы выскользнуть, и она это сделала не замедлив. Напоследок дверь сильно толкнула ее в спину, вышибая вон, но Золотинка ударила задом, чтобы высвободить защемившийся плащ, и вот — очутилась она на воле!
Расчищенный от повозок нижний двор гомонил, праздничные толпы окружали расставленные по площади бочки; горели костры. Охватив это взглядом, Золотинка оборотилась, чтобы прикрыть собой торчащую в оконце морду и покончить с делом. Не мешкая, она поймала свисающий наружу повод хотенчика, перехватила его покрепче, под самые собачьи зубы, и так дернула вниз, так трахнула собачьей челюстью о косяк, что у Зыка — бедняги! — в голове треснуло. Пасть разжалась на ту самую долю мгновения, какая нужна была Золотинке, чтобы вытащить, выдрать хотенчик вон.
Она надежно сжимала повод и это уберегло ее от неожиданности: вырвавшись из собачьих зубов, хотенчик забился в исступлении и несколько раз с короткого размаха ударил Золотинку по рукам, прежде чем она изловчилась крепко зажать его в пясти, но и после этого рогулька продолжала буйствовать, выламывала пальцы и взмывала в сцепленных руках.
Толком не оглянувшись даже, Золотинка шмыгнула в тень задвинутой под навес повозки.
Никто, как можно было понять, не обратил на нее внимания. Если какой подвыпивший мужичок и удивился чему, удивления этого хватило отуманенным мозгам не надолго. Ну, а собачий лай в караульне никого уж не мог обеспокоить: тюремщики не вылезали из подземелья, а во дворе и своего шума хватало. Следовало, конечно, предполагать, что сторожа рано или поздно заметят непорядки, не укроется от них отодвинутый засов двери, растворенное оконце, да и плаща хватятся. Только вряд ли они сумеют разрешить задачку. И когда повторно пересчитают узников, убедятся, что пропажи нет, все налицо, тогда напьются и хорошенько прибьют Зыка.

Трезвых не было, кажется, уже во всем замке. Тюремщики, выходит, не сильно удалялись от истины в своих любострастных толках: на свадьбе Юлия жратвы и выпивки хватало с избытком, вино плескалось на мостовую, двор ходил ходуном. Разноголосый праздник гнусавил однообразными наигрышами волынок, подзуживали пьяную толпу суетливые скрипки, подзадоривали погремушки и рассыпчато приволакивался за всем честным обществом барабан. Народ все порывался пуститься в пляс, но намерение свое почему-то до конца не доводил, хотя и оставалось-то самую малость: вот-вот, казалось, примется народ за дело не на шутку. Кое-где скакали сцепившиеся пары, брались за руки хороводы и между этим воодушевленным, самозабвенным людом с зачумленным видом бродили потерявшие и пару, и хоровод толпы.
Цветисто наряженные женщины терялись среди одетых вразнобой мужчин боеспособного возраста. Неясно было откуда эти молодцы-то и взялись в таком количестве. Золотинке представлялось, что по всей крепости, если хорошенько пошарить, не найдется такой орды ухажеров — по десятку на одну молодицу. Неужто ж то были гости из стана курников под горой?
Довольно смелая, но правдоподобная как будто догадка. Пробравшись к воротной башне, Золотинка заглянула в проезд, обычно, при поднятом мосте темный, и обнаружила, что проем ворот заливает со стороны рва солнце — мост опущен и решетка поднята! И там на воле продолжался праздник: пьяные толпы, столы и бочки.
Золотинка вышла из ворот глянуть, что происходит на косогоре перед крепостью. Воины Рукосила отбивали нашествие курников. Явно уступая противнику в численности, они выставили против него изрядное количество винных бочек. С бочками у хозяина замка дело обстояло получше, чем с ратниками, так что силы сторон в итоге уравновесились и никто не получил преимущества. Было много красного вина и красного мяса. На жарких кострах, проглотив огромные вертела, терпели страсти о-огромаднейшие быки. Эти же быки, разъятые на части, заполняли собой два неимоверной длины стола, под окровавленными скатертями. Вино лилось кружками, кувшинами, бочками. Мясо рубили мечами.
Курники хоть и тщились перепить ратников Рукосила, те не давали им спуску, отвечая на вызов в меру своей доблести. Кто не мог плясать, тот сохранял еще надежду добрести до бочки, у кого не хватало сил пить, опускался за стол, а кто уж и сидеть не мог — ложился. Но и лежачих вопреки обычаям войны не оставляли в покое. Особо приставленные к тому ревнители изобилия через край заливали разинутые рты павших. Павшие, в свою очередь, проявляли невиданное упорство и не признавали себя побежденными, ползком и на четвереньках сползали к початым бочкам.
Обрывки песен, наигрыши, брань, божба, изъявления сильнейших чувств — как в том, так и в другом смысле, во всех возможных смыслах! Самые трогательные свидетельства взаимной поддержки: сплетясь в объятиях, ратоборцы обменивались любезностями, удерживая друг друга от падения. Самые выразительные примеры жесточайшего веселья и уморительного покоя!
На глазах Золотинки шаловливые товарищи опрокинули дохляка, который не имел сил дотянуться ртом до низко стоящего в бочке вина, и воткнули его стоймя, вверх ногами. Живительная влага хлынула в рот, в нос, в уши, счастливец, не зная, как поведать товарищам о своих ощущениях, дрыгал ногами, пока не затих. Когда его извлекли из бочки, он был пьян до смерти. Шалуны, как видно, не предполагали столь полного успеха своей затеи и потому не имели вразумительных соображений, что делать с приятелем дальше. Они бросили его наземь. И если этот упойца  отличался чем-нибудь от прочих павших, то, несомненно, в лучшую сторону — совершенной, уморительной неподвижностью. Из ушей, изо рта, из носа его все еще сочилось кроваво-красное вино. А в глазах застыло несказанное изумление.
Ошеломленная необыкновенной простотой, с которой совершилась убийственная шутка, Золотинка повернула назад в крепость и, едва миновала воротный проезд, как приняла на грудь выражение самых дррру-ужессских чувстввв! Не видя уже никакого способа уклониться от взаимности, Золотинка, как научил ее когда-то Тучка, еще крепче прижала к себе внезапного друга, перехватила его обеими руками за плечи, закинув при этом левое бедро за левую ногу напарника, и через надежную точку опоры, через бедро, отправила приятеля вверх тормашками наземь. Где он и остался на неопределенное время. Столь впечатляющий способ сводить знакомство был принят, очевидно, случившимися по близости плясунами за некое танцевальное коленце, потому что еще один молодец подсунулся к девушке, в поисках неизведанных ощущений желая испытать этот головокружительный выкрутас. Он получил и выкрутас и ощущения.
Так Золотинка прошла через колобродящий двор в затишье, где среди составленных оглоблями вверх подвод нашла и телегу скоморохов — уже у самой стены, между толстыми деревянными столбами, что держали на себе навесное жилье. Косой свет солнца глушили здесь черные горбы кибиток. Усевшись на барабан, Пшемысл растирал ноги.
— Я — Золотинка, — негромко сказала девушка.
Он заглянул под темный гребень капюшона.
— Вот как. Царевна Жулиета. — Он мало удивился, однако занятие свое оставил.
— Что слышно хорошего? — спросила Золотинка, озираясь на шум.
Но Пшемысл, мудрый скоморох с сединой в бороде, не стал играть в прятки, а сказал сразу:
— Тебе искали. Если ты Золотинка, то тебя искали. И царевну Жулиету тоже искали. Даже принцессу Септу не забыли — всех искали. И нас тут порядком порастрясли… Так что лучше бы тебе здесь не задерживаться. Если ты не хочешь найтись.
Золотинка понимающе кивнула:
— Спасибо. Я скоро уйду. Может, ты дашь переодеться? — Она раздвинула плащ, показывая свои обноски.
Пшемысл присвистнул. Но больше, кажется, из вежливости присвистнул. Он полагал, что Золотинка рассчитывает на его удивление.
— Люба от нас ушла… И женские платья… Ничего нет, — пробормотал он. — Но я думаю, Лепель позволил бы тебе порыться в своих вещах. У него найдется на любой случай.
— А что, ряженые ходят?
— Наверху полно ряженых.
— Я оденусь шутом.
— Да, этим здесь никого не удивишь, ни там, ни здесь. Нашего брата много понаехало.
Золотинка вскарабкалась в кибитку и с легким стыдом, к которому примешивалось тайное удовольствие, принялась рыться в сундуке Лепеля.
— А где Люба?
Пшемысл оставался снаружи и отвечал через парусиновый полог.
— Открылась дорога на Толпень, так она ушла. Решила, что ей лучше будет в столице.
— С кем она ушла?
Пшемысл вздохнул.
— С полусотником конных великокняжеских латников Недашева полка.
Что можно было добавить к исчерпывающему сообщению? Золотинка не стала настаивать на подробностях, совершенно излишних и Пшемыслу, очевидно, неприятных.
— А что Жулио? Как поживает мой несчастный братик?
— Люба взяла его с собой в столицу. Видно, полагает, что несчастия Жулио будут там в новость.
— А Лепель?
— Царь праздника. На верхнем дворе.
— Значит, он не ушел?
Пшемысл только хмыкнул, но достаточно выразительно, чтобы отбить охоту к слишком настойчивым расспросам.
— А что у вас тут за свадьба? Как это сделалось? Как-то уж больно ни с того, ни с сего.
— Ты ничего не знаешь?
— Я была далеко.
— Юлий спустился в стан курников и сказал, что просит перемирия для своей свадьбы.
— Как спустился?
— Один с трубачом.
— И его не тронули?
— Нет, они там все с ума посходили и вопили да здравствует Юлий! Так что и здесь было слышно.
— А курников тут не перережут по случаю праздника?
Пшемысл не ответил вовсе. И через некоторое время Золотинка снова зашуршала одеждами.
— Ладно. Так значит, они обвенчались?
— Само собой.
— По-настоящему, в церкви?
— А как же еще?
— А Юлий… Юлий сам все это решил? — Шуршание за парусиновым пологом прекратилось, но Пшемысл не откликнулся на пустой вопрос. — Выходит, они теперь муж и жена? — после некоторого молчания послышался дрогнувший голос Золотинки.
— Ясное дело.
— И… И они счастливы?
— Я думаю!
Надо полагать, этот краткий ответ совершенно Золотинку удовлетворил. Чем еще объяснить, что она надолго замолчала? А Пшемысл не видел оснований торопить Золотинку и не любопытствовал. Он не проронил ни слова, пока она не вздохнула там у себя в кибитке последний раз, не откинула полог и не выпрыгнула на мостовую.
Получился из Золотинки маленький Лепель. Не то, чтобы совсем маленький, а просто пониже ростом и тоненький. Где нужно было, Золотинка подвернула, подвязала и все оказалось впору и ловко вопреки необъяснимым Золотинкиным вздохам.
Пшемысл усмехнулся чуть-чуть щедрее прежнего. Вполне одобрительно.
Она натянула синие штаны Лепеля с белыми полосами на левом бедре; на юноше штаны сидели плотно, как чулки, ну, а Золотинке не были тесны. Короткую сшитую из ярких заплат куртку Золотинка перетянула поясом выше боковых разрезов. Вырезы были выхвачены столь основательно, что у куртки, собственно говоря, оставались ниже пояса два не слишком больших — точно в меру, — но чрезвычайно необходимых лоскута — спереди и сзади. Золотинка не постеснялась позаимствовать подвесной кошель, куда можно было упрятать хотенчика, нож в дешевых ножнах и кое-что из ее собственных денег, которые она держала в сундуке Лепеля. Голову обнимал капюшон-куколь с набитыми пером рожками. Переходивший в накидку ярко-красный куколь покрывал плечи, спускался на спине мысом, а спереди свисал до груди, в чем тоже имелись свои преимущества: все, что не следовало выставлять, удачно спряталось. Нашлась управа и на лицо, слишком примечательное и памятное для многих, — черная суконная маска в образ черепа. Не лицо, а харя, то есть отталкивающая образина. Может статься, даже и слишком жуткая, потому что хотелось все-таки посмотреть, что же там, под намалеванным оскалом? И как понимать эти ясные большие глаза, казавшиеся еще больше, оттого, что прорези глазниц в черной харе обводила белая полоса.
— Лады! — коротко одобрил Пшемысл.
— Дай зеркало.
— Зеркала нет.
Золотинка сразу вспомнила, что Люба ушла, увела с собой Жулио и унесла, по видимости, зеркало. А может быть, и кое-что другое, о чем нахмуренный Пшемысл не хотел поминать.
— Ладно, спасибо. Спасибо! Глянь-ка напоследок, что у меня с головой? — Она сделала вдох и содрала с волос и с лица покровы.
— А что? Что у тебя с головой? — насмешливо улыбнулся Пшемысл.
— Волосы. Что с ними?
— Чистое золото. Так и полыхнуло! — Он уж настроился на игривый лад и не мог понять, чего Золотинка хочет.
— Золото? А такие, чтоб не золото, есть? — помолчав, спросила Золотинка. Так она это сказала, что Пшемысл перестал улыбаться.
— Блестят. Чем ты их красишь?
— Посмотри, — вздохнула Золотинка, — все покрасились или нет? Есть такие, что не блестят?
Старый скоморох тронул голову девушки, чтобы повернуть к свету.
— Да нет… Все хорошо. Не переживай.
— Совсем покрасились? — переспросила Золотинка упалым голосом.
— Совсем. — Он осторожно перебирал отросшую уже гривку. — Ну, может, несколько прядок остались потемнее — пустяки. Во всяком случае, светить головой по темным местам можно.
— Пусть, — непонятно молвила Золотинка и отвернулась.
Так некстати и необъяснимо она раскисла, что скоморох только пожал плечами и не пытался утешать девушку. Утерши нос, она закрыла лицо черной харей, натянула куколь, скрывший волосы без остатка, и сказала в сторону:
— Спасибо, Пшемысл. Не надо говорить, что я была. До свидания. Прощайте.
— До свидания, — задумчиво протянул скоморох.
Отойдя подальше, Золотинка обронила между колес плащ тюремщика, но перевязанное в узел платье не решилась выкинуть, следовало упрятать его понадежнее. Проще всего было бы, наверное, выйти за ворота и забросить в ров, но Золотинка отказалась от этой мысли и, потолкавшись на окраинах гулянки, задержалась у дверей черной кухни. Кучу мусора под стеной после долгих, туповатых раздумий пришлось отвергнуть, и Золотинка вернулась к водоему.
Источник, где брали воду для питья и хозяйственных нужд, представлял собой четырехгранный столб, четыре каменные рожи по сторонам которого извергали тонкие струйки, падавшие между поставленными в канаву поперечинами. Изъеденный плесенью срединный столб венчала для неведомых надобностей объемистая каменная ваза, она-то и остановила, наконец, ищущий взгляд Золотинки. Бегло озирнувшись, девушка взобралась на ограду окружной канавы и точнехонько зашвырнула узел в обращенное к небу жерло.
Оставалось справиться еще раз с хотенчиком. В кибитке скоморохов он указывал на внутренние ворота крепости, что вели на верхний двор. Так это Золотинка поняла. Теперь она достала рогульку под прикрытием кухонной двери в тесном закутке, где едва можно было раздвинуть локти, и, зажмурившись от усилия, вызывала в воображении Поплеву.
Хотенчик уткнулся в стену, то есть указывал внутрь дома, прямо на кухню. Но можно было предположить, что он имел в виду, не котлы и печи, а некие переходы, позволяющие пройти к Поплеве иным путем. После недолгих колебаний Золотинка остановилась все-таки на внутренних воротах и на горной дороге, что вела к верхнему двору по краю пропасти. Там в темноте скального прохода следовало испытать хотенчик наново.
Проезд наверх преграждали два ряда поставленных, как надолбы, бочек, возле которых сторожили нарочно приставленные ревнители изобилия. Трезвых наверх не пропускали, а пьяные, как видно, уже и сами не могли подняться и потому мостовая перед заставой сплошь шевелилась телами павших. Несколько шатких молодцов уверяли ревнителей, что Юлий — вот это да! а ты — мурло! А ревнители, не оспаривая ни одного из утверждений по существу, ставили молодцам на вид, что те до безобразия трезвы. Тогда как о-о-они, совсем наоборот, были пья-а-аны-ы до чертиков! И пока они так убеждали друг друга, подзапутавшись в предмете разногласий, Золотинка беспрепятственно прошмыгнула. Личина шута, как видно, служила тут достаточным ручательством добропорядочности, никому и в голову не приходило упрекать шута в трезвости.
На круто завинченной налево дороге попадались поверженные, которые, как видела Золотинка, с пьяной оторопью в душе тщетно искали путь к спасению и везде, куда бы ни шатнулись, встречали пропасть.
— Э-э-й, приятель, по-остой, поговорить! — раскачиваясь у скалы, пытался перехватить Золотинку расхлябанный в конечностях парень. — Пр-р-редставляешь я уронил туда шапку! — он размашисто повел рукой в сторону бездны. — Вопрос. Как достать?
На этом он жутко ойкнул, обнаружив перед собой сатанинскую харю, и осел наземь. Золотинка не стала разубеждать несчастного в действительности представшего ему видения и поспешила своим путем. В полумраке горного прохода можно было, наконец достать хотенчик. Рогулька резво рванула вперед, на подъем, туда, где светлел выход.

На верхнем дворе предстали ей спины — очень приличные, не шаткие спины в бархате, атласе и тонком отороченном мехом сукне. Простонародный разгул внизу, задержанный плотиной бочек, докатился сюда, как замирающий всплеск: кто дополз, тот валялся при последнем издыхании и не брался уже в расчет, а чистое общество: придворная челядь, свита владетелей, войсковые сотники и полусотники — затаив дыхание, уставились ввысь. А-ах! прошелестел вздох и толпа перевела дух, кто-то один за всех вымолвил: ах, удалец!
Глазам открылся бегущий по небу человек. Маленький очерк его сразу и броско обозначился кричащими цветами одежд. Уставив поперек резкую длинную черту — это был шест, удалец бежал выше крыш по тонкой, изрядно прогнувшейся нити, которая протянулась из края в край — от угла высокого красноватого здания справа, где была башенка, до вершины большой боевой башни слева. Человек летел полным шагом, как гонимый собаками олень, и пока не нашел спасения на устроенном у башни помосте не остановился. Там, на вершине четырехугольной башни, где приняли бегуна товарищи, хватало места: обшитый досками верх, более широкий, чем основное каменное тело башни, со стороны двора был разобран. Ликующие крики толпившихся на высоте канатоходцев разнеслись по площади, заражая ликованием и зрителей. Удалец отдал шест и скользнул по свисающей веревке вниз.
А Золотинка, засматривая вверх, пробиралась между спинами все дальше, пока не увидела Юлия. Несмотря на расстояние не трудно было догадаться, что это он — стукнуло сердце.
Она зажмурилась, чтобы напомнить себе о Поплеве, ущипнула палец и потом уже, совершенно спокойно, без боли и волнения стала присматриваться.
Юлий сидел рядом с Нутой и тут же, если Золотинка не путала, Рукосил. Рукосила нужно было искать где-то здесь — среди видных вельмож и воевод. Избранное общество расположилось на гульбище Новых палат, как назывался дворец, представлявший собой двухъярусную пристройку к Старым палатам — дикому нагромождению темных углов и теснин с крошечными окнами. Рядом с этой мрачной громадой небольшой светлый дворец — Новые палаты — гляделся, как свадебный подарок среди закопченной кухонной утвари. Второй ярус дворца, выступающий вперед гульбищем, открытой во двор галереей, подпирали на удивление тонкие каменные столбы, а над вторым ярусом начиналась огромная, больше самого здания крыша из выложенной узорами поливной черепицы. Два яруса затейливых островерхих окошек прорезали и самую крышу.
— Глядите! Глядите! Этот как? — раздавались по площади восклицания. И в самом деле, пока Золотинка холодным взором, сузившимися глазами глядела на молодоженов и на свадебный дворец, зрители возвратились к канату.
В поднебесье, ни на что не опираясь ногами, распушив юбки, катилась стройная девушка. Расчесанные надвое волосы она завязала в надетое на канат кольцо, и так подвешенная, вращала в руках закрепленный на середине бечевки тяжелый предмет, вроде тыквы. Неведомо какая сила катила ее в пустоте от башни слева к большому красному зданию.
Но Золотинка едва глянула вверх и сунула руку в сумку, где возбужденно трепыхался хотенчик. Не особенно даже скрываясь среди зачарованно задравших головы людей, она выпустила рогульку на короткой в полпяди привязи — хотенчик показывал в спины на залитый солнцем угол площади, который замыкался Новыми палатами.
Еще продвинувшись, Золотинка вышла к закраине круглого водоема, за которым толпа распадалась: перешеек площади под протянутым в небе канатом оставался пуст. Дальше на длинных, протянувшихся поперек двора ступеньках сидели зрители, а за ними пребывал на своем шутовском престоле между шутовскими подданными царь праздника Лепель.
Разряженный не просто, как царь, но еще основательнее — как царь, который не может согреться. Он напялил на себя несколько шуб, из-под которых выглядывали еще кафтаны. Количество одежды, по видимости, находилось в прямом соответствии с высокими чином Лепеля. Винная бочка изображала престол, вокруг которого привольно расположилась свита. Страшилища с переразвитыми челюстями, с огромными, как у больных недоумков, головами — такими большими, что отпадала надобность в руках, голова непосредственно переходила в туловище, занимая и то место, которое отводится обычно плечам. Вместо рук, не имея возможности развиться, топорщились беспомощные крылышки. Тут были еще и дикие люди, человеческого облика, но голые и встрепанные, все в смоле и в мелу; они вооружились плоскими корзинами вместо щитов и деревянными граблями, каковые, как известно, являются наиболее приметным признаком дикости. Были еще некие загадочные существа, покрытые ниже пояса чешуей, но переминались они не плавниками — впрочем, совершенно не уместными на суше, — а трехпалыми куриными ногами. Все это множество несуразных тварей, очевидно, не имело в земной юдоли никакого иного призвания и назначения, кроме того, чтобы раз и навсегда повергнуть в изумление всякий пытливый ум. Нисколько не смущаясь сомнительным соседством, среди дикости и недомыслия расположились прелестные девы, столь совершенно очерченные во всех своих полуобнаженных и полуприкрытых извивах, что девы эти вызывали не меньше изумления, чем самые прихотливые порождения уродства. Изящество и безобразие копошилось, издавая воркующие, хрюкающие, рыкающие звуки. Вспыхивали и сходили на нет любовные потасовки, которые перемежались бранчливыми ласками и непонятной окраски оплеухами.
Потеющий под шубами Лепель пересмеивался под рукой с одной из легко одетых прелестниц, что жалась поближе к престолу; дева лукаво изгибала брови, надумывая ответ, и затем, после неспешного замечания, перебрасывала на плечах роскошные волосы, разбирала волну и, смеясь, заметала волосами лицо. Похоже, Лепель не плохо устроился.
Поодаль Золотинка распознала в гуще толпившихся перед Новыми палатами народа старого знакомца Порывая. Медный Лоб изображал собой недвижное и бездушное изваяние, словно иного назначения и не знал, — ни у кого на площади, кажется, не возникало сомнения, что Порывай это только лишь извлеченный к празднику из подвала и по этому случаю начищенный истукан. Затейники, воздвигшие его на постамент, вложили в медные руки огромное треугольное знамя: взнуздавший змея святой Черес под родовым девизом Шереметов «Больше всех!» Раздвоенный конец знамени свисал языками чуть повыше голов.
Между тем девушка в пышных юбках прокатилась над площадью и с помощью товарищей поднялась на круглую башенку справа, Золотинка, петляя в толпе, пробиралась к башне напротив, чтобы обойти освобожденное от людей место стороной, — так медленно, осмотрительно пробиралась, что девушка пустилась в обратный путь. Все притихли, пришлось остановиться и Золотинке. Видно, на канате исполнялся особенно трудный выход, притихли даже дикари, замолк их царь, оставив свою прелестную собеседницу, все задрали головы и редко-редко кто позволял себе отвлечься, чтобы глянуть на застывших в напряжении соседей: перехваченные пальцы, приоткрытые губы.
Девушка в пышных юбках шла по канату с полными кувшинами воды. Она продвигалась с двойной осторожностью, обдуманно и неспешно ступала, гибко покачиваясь станом, и с особым терпением удерживала сосуды, чтобы не расплескать. Пока что ей удавалось уберечься, хотя и взмахнула раз-другой отягощенными руками чересчур резко. Затруднения девушки живо передавались зрителям; исполнение было небезупречно, но люди следили с тем большим, всепоглощающим сочувствием.
Верно, это был удобный случай испытать хотенчик. У подножия башни Золотинка достала его на несколько мгновений и ничего не успела понять, как вся людская громада площади, словно уличив волшебницу, ахнула. И Золотинка, судорожно захватив рогульку, увидела, что девушка с кувшинами падает — внезапно просел канат. Одним взмахом канат прослабился едва ли не на половину высоты; девушка, удерживаясь, отчаянно мотнула кувшинами, полетели брызги и скопище людей, прохваченное ужасом, издало жуткий, нечеловеческий стон, который, казалось, и сам по себе собственным своим давлением, как порывом, способен был смахнуть с каната трепетное существо с кувшинами. Извиваясь, девушка устояла и, когда канат под ней провалился дальше, упал, считай что, уже до мостовой, она и тогда в этот тончайший, как лезвие, миг не утратила самообладания. Резко присела и опять — не свалилась, а спрыгнула.
На ноги и с кувшинами.
Не возможно было постичь, как она уцелела, если мгновение назад сотни людей с ней простились. Победно взметнув кувшины, она стояла на бугристой, словно стершиеся зубы, мостовой.
Самый воздух взревел — ошеломительным, внезапным восторгом. Люди ринулись к победительнице, а Золотинка испуганно прянула, чтобы не сшибли, натолкнулась на какое-то каменное ядро под ногами и так взмахнула руками, что едва не села на крошечного человечка… Который выпустил ее тотчас, как помог устоять.
Что Золотинка растерялась, это понятно. А человечек покраснел.
Низенький человечек с лицом старообразного мальчишки. Коренастый при крошечном росточке и крепенький. Пигалик. Настолько пигалистый, насколько это вообще возможно — походить на пигалика. На румяном личике его сияли детские глаза.
Пигалик извинился повторно, расшаркиваясь ножкой. А когда собрался и в третий раз воспроизвести любезные телодвижения, присовокупив к ним приличествующие слова, Золотинка уразумела, что молчит, чем и объясняется затянувшаяся обходительность малыша.
По случаю праздника обитатель земных недр обрядился в щегольские штанишки и курточку с разрезами, плоская шляпа его от бесчисленных разрезов разваливалась на стороны.
— Я такая неловкая! — опомнилась Золотинка.
Теперь и она покраснела, спохватившись, что заявила себя вопреки намерению как девушка. А когда покраснела, вспомнила, что укрыта маской, но и в этом не нашла себе оправдания.
Воспитанный человечек никакого удивления не высказал и заметил доброжелательно:
— Какой приятный голос! Спасибо.
Пока Золотинка ломала голову над сокровенной тайной ничем как будто не заслуженного спасибо, восторженный вой площади заставил пигалика отвлечься. Девушку, что свалилась из поднебесья, совсем затуркали: ее теребили, целовали, тискали, испытывая, верно, потребность ощутить руками юную только что ускользнувшую от смерти жизнь. Она защищалась, прижимая к себе кувшины, она запрокидывала голову, будто из волны вырывалась, и щедро хохотала — как в волне. Никто не устоял перед порывом, никто не усидел, с дикарскими воплями, потрясая граблями, врезались в толпу телохранители Лепеля и свирепо разграбили людей. Раскинув полы шубы, расставив руки и улыбаясь, приближался царь. Неколебимо самоуверенный, насмешливый, царственный и глумливый — Лепель.
— Дай-ка тебя облобызать, моя пташка! Сногсшибательный полет! — дурашливо сказал он.
— Держите, государь! — срываясь на вскрик, отвечала девушка и протянула кувшины. У нее был подвижный рот, пылали щеки и сверкали глаза.
— Ты хочешь, Гермина, чтобы я их облобызал? — спросил Лепель с некоторым сомнением.
— Я хочу, государь, — отвечала Гермина низким, но звучным, хорошо слышным между окружавшими площадь стенами голосом, — чтобы вы убедились: ни капли не было пролито без надобности!
Неужто ж это чудовищное испытание — падение каната — было задумано и подстроено заранее? осенила Золотинку догадка. И наверное, тоже самое пришло в голову пигалику, они переглянулись.
— Непостижимо! — пробормотал человечек. — Потрясающе! Этот день навсегда останется у меня в памяти!
— Я тоже его запомню, — сбивчиво поддержала Золотинка.
— После всего, что я здесь видел, я изменил свое мнение о людях в лучшую сторону, — прочувственно заявил пигалик. — Какое мужество! Какое поразительное зрелище! В душе смятение: и страх, и восторг, изумление! Не правда ли?
— Правда, — пролепетала Золотинка.
— На этой чудовищной высоте! — продолжал пигалик. — О! Можно умереть со страху!
— Я бы, наверное, так и сделала.
Естественное замечание Золотинки почему-то смутило пигалика, он запнулся.
— Простите! — учтиво сказал он, касаясь шляпы. — Может быть, я слишком много, слишком сразу говорю и назойлив?
— Что вы! Просто я никогда не думала, что буду разговаривать с пигаликом.
Снисходительная улыбка явилась и тут же исчезла, растворившись в улыбке более открытой и добродушной.
— Меня зовут Буян. Почему-то это имя наводит людей на мысль о буйном нраве. Ничего подобного! Просто имя, оно ничего не значит. Помню, когда я был маленьким…
— Вы были маленьким? — изумилась Золотинка не очень вежливо.
— Я и сейчас не слишком большой, — предупредительно засмеялся Буян.
Угадывая, что собеседница не очень ловко-то себя чувствует, он посмотрел в сторону, где галдела вокруг Лепеля и Гермины толпа, чтобы Золотинка имела возможность уйти, ничего не объясняя, если возникла у нее такая надобность. Но Золотинка не уходила, пигалик и пугал, и притягивал ее, возбуждая жутковатое любопытство, дурную потребность ходить по краю пропасти — слишком хорошо она понимала, чем пигалики ей обязаны и что о ней, надо полагать, думают.
Гермина с Лепелем продолжали громкие, на всю площадь препирательства, и девушка вывернула кувшины — действительно полные воды! — на меховую шапку царя и на его шубы — близ стоящие отшатнулись. Гам, свист и гогот сопровождали это поношение.
— Ах ты, грязная потаскуха! — отшатнулся царь, отмахиваясь в своих жарких шубах. — Ты у меня узнаешь! Я научу тебя, как…
— …Ходить по канату! — ловко ввернула Гермина.
Однако, шутовское представление не сильно занимало пигалика и он, убедившись, что собеседница не уходит, снова к ней обратился.
— У вас приятный и, я бы сказал, добрый голос. Да… добрый… И конечно… конечно… — он запнулся, — было бы самонадеянно спрашивать… но мне кажется… у вас славное… имя. — Слова он выставлял одно за другим поочередно, словно выстраивал защиту от Золотинкиного взгляда. Все выше и выше накладывал он слова друг на друга, пока сооружение не закачалось и не пришлось по необходимости остановиться.
— Меня зовут Люба, — соврала Золотинка, слегка покраснев под личиной.
— Люба. Тоже хорошее имя, — протянул Буян. — Да… Понятно, это слишком много, но если бы вы откинули маску, мне было бы приятно на вас посмотреть. Конечно… Собственно говоря, я должен признаться, закон ограничивает нас… считается не совсем удобным без крайней нужды знакомиться с красивыми девушками. Но я имею то внутреннее оправдание, что вовсе не знаю, так ли вы хороши, как мне кажется, — он улыбнулся.
Однако Золотинка и вовсе потерялась и промычала нечто невразумительное.
— Ладно! Лучше не открывайте! — продолжал пигалик, угадывая Золотинкины затруднения. — Пока вы укрыты маской, я могу наслаждаться звуками голоса, а так мне пришлось бы под благовидным предлогом распрощаться. Если бы оказалось, что смотреть на вас так же приятно, как слушать. Понимаете? — сказал пигалик с такой уморительной серьезностью, что Золотинке стоило труда ответить ему тем же.
— А что, закон указывает отличия… Как отделить красивых от хорошеньких? Хорошеньких от миловидных? А миловидных от просто располагающих и приятных?
— О, это очень важный вопрос! — оживился Буян. Как бы с облегчением. Тут только Золотинка заподозрила, что не такой уж это потешный предмет для обитателя земных недр. — Чрезвычайно тонкое замечание. Действительно в законе не содержится прямого указания на этот счет. И возникает почва для разночтений, для произвольного толкования и всевозможных злоупотреблений. Однако упущение вряд ли возможно исправить, вы понимаете.
— Понимаю, — обалдело кивнула Золотинка.
— Это дело совести каждого пигалика. Только вы приподнимите маску и я сразу пойму, как обстоит дело, следует ли мне удалиться, чтобы последовать указаниям закона, или я могу продолжать беседу с чистой совестью. Мне чудится в вашем голосе что-то располагающее… Но красота, женское очарование… увы! Красивая, ладно сработанная вещь — у кого повернется язык возражать против красивой вещи? И есть ли такое несчастье, существует ли такое предательство, можно ли вообразить такой раздор, которых не вызывала бы красота женщины? И это печально… Это печально. Невыразимо печально, когда красота венчается со злом, а зло пользуется неоспоримыми преимуществами красоты. — В глазах Буяна заблестели слезы, он не особенно даже и пытался скрывать волнение. — Простите, — только и сказал он.
Да невзначай коснулся кончиком пальца виска, чтобы тронуть попутно и глаза.
— Но ведь всякое бывает, — возразила Золотинка не очень уверенно. — Не обязательно… Почему?
Пигалик ответил ей одним взглядом — укоризненным. А потом, не пытаясь доказывать очевидное, кротко заметил:
— Закон нельзя осуждать.
И уж во всяком случае, бесполезно закон обсуждать, поняла Золотинка. Она повернулась глянуть, как Гермина таскает царя Лепеля за вихры и тузит его под одобрительное улюлюканье зрителей. Лепель ревел, словно обиженный медведь, и трусливо уворачивался, подставляя задорным кулачкам мягкие, неуязвимые под шубами бока. Он кричал, что не царское это дело шататься по канатам, пусть Гермину черти носят, а он туда не полезет.
С глубоким вниманием следила за перебранкой Золотинка, ничего, однако, не понимая, и вдруг сказала:
— У меня подруга была… Золотинка. Мы объявили ее царевной Жулиетой, чтобы спасти от виселицы, а потом она пропала.
— Золотинка? — переспросил пигалик. Повадки его изменились. — Вы, конечно, должны знать, что она в розыске.
— Ну да…
— И когда вы видели ее в последний раз?
— Тогда и видела. Как она ушла. Ничего не сказала и ушла.
Пигалик пытливо глянул на оскаленную Золотинкину харю и заметил довольно сухо:
— Можно только пожалеть… Мы провели расследование: она совсем девчонка, но со временем, похоже, со временем она бы… при случае она бы расцвела. Всем на погибель.
— Расцвела бы, если бы что? — тихо спросила Золотинка.
— Золотинка, именуемая также принцессой Септой и царевной Жулиетой, совершила тяжкое злодейство и понесет наказание. Это не большая тайна, нам нечего скрывать. Мы вели переговоры и всех оповестили. Золотинке предъявлено обвинение. По статье двухсот одиннадцатой части третьей Уложения о наказаниях.
— Что ее ждет? — коротко спросила Золотинка.
Пигалик поморщился.
— Что говорить? Представьте самое суровое наказание, какое только можете вообразить. Представили? Ну?..
— Да.
— Так оно и есть, — сказал пигалик, понизив голос. — Именно так. Не сомневайтесь. Закон не дает оснований для сомнения. Конечно, есть еще вероятность, что мы не сумеем ее отловить. Но прямо скажу, народ мы маленький, а руки у нас длинные. Судебное определение уже разослано по всему сообществу свободных пигаликов. Уже разослано. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что это значит? Машина запущена. — Он вздохнул. — Золотинка показала себя талантливой волшебницей и бежала. Исчезла бесследно. Надо думать, она уже далеко. Если у девчонки есть хоть капля мозгов, то далеко. Вы, люди, едва ли представляете себе в полной мере могущество пигаликов. И кстати, обязан поставить вас в известность — не как частный пигалик, а как член Совета восьми. — Он заговорил особенно бесстрастно. — Для людей установлена награда в тысячу червонцев. Если вы располагаете сведениями о местонахождении вашей подруги, — слово «подруга» он подчеркнул с умыслом, — можете обратиться к первому встречному пигалику. — И строго глянул в глаза. — Первый встречный пигалик это я. Деньги будут выплачены вам, вашим наследникам или любому указанному вами лицу в любое время и в любом месте. Право на вознаграждение… кхм, — кашлянул он, — право на вознаграждение сохраняется за вами в течение пятидесяти лет после того, как донос… кхм… получит свой естественный ход.
— А что, это хорошо осудить человека, если его даже не выслушали?
Однозвучный голос девушки заставил пигалика возвратиться к ней взглядом: черная личина хранила бессмысленный оскал, который смахивал и на ухмылку. Совсем безмозглую.
— Рассуждать тут можно… — сказал Буян с заметным неудовольствием. — Что разводить? Не весьма-то это определенные понятия: плохо и хорошо. Сколько я помню Уложение о наказаниях, перелистайте его с начала и до конца, потом обратно, вы ни разу не встретите слова хорошо или слова плохо. Их нет. Хотя, по сути дела, только об этом ведь и идет речь. Вот так я вам скажу. Достаточно этого? Или вы хотите, чтобы я развил мысль и углубился в весьма тягостные, отнюдь не праздничные подробности дела?
— Что ее ждет? — просто спросила Золотинка, в тягостных подробностях отнюдь не нуждаясь.
— И откровенно говоря, — продолжал Буян, как глухой, — не вижу оснований для смягчения приговора… Видите ли, по древним законам восьми скрижалей красота считалась смягчающим вину обстоятельством. Законодатель исходил из того, что человек не волен в своей внешности, которая склоняет его ко злу и пороку. Вполне основательный подход. Однако два столетия тому назад Девятый вселенский собор утвердил иной подход, не менее обоснованный: красота признана отягощающим вину обстоятельством. Кому много дано, с того много и спрошено. Имеете что возразить?
— А Золотинка, — продолжала девушка все тем же ровным тоном, словно не слышала объяснений, — что ее ждет?
— Золотинка! — воскликнул Буян, сдерживая раздражение только из учтивости. — Чего было и ожидать: по некоторым свидетельствам она красавица! Находятся свидетели, которые называют ее очаровательной! В полном ходу такие выражения, как обаятельная, прелестная! Чего ж вы хотите?! Что вам еще? Расследование показало: девчонка обладает особым даром распространять беду и всяческие напасти. Думаю, большой тайны не выдам, если расскажу немного из того, что добыто следствием. Так вот, жили-были два простодушных, доверчивых рыбака. Эти добрые люди вскормили, вспоили и взрастили красавицу. Да-да, Золотинку! Не шибко-то проницательный Тучка и честный Поплева. Своими собственными руками они взрастили красавицу! Теперь их нет: Тучка погиб. Погиб Тучка. Поплева исчез, наши доводчики не сомневаются, что он похищен… мм… одним известным чародеем. Я не уполномочен называть имена. Их нет, доверчивых, честных рыбаков. И самый дом их затонул. Самый дом их дал течь и пошел ко дну! А что ей до этого! Разве красавица оглядывается назад?! Разве она ведет учет пепелищам и затонувшим кораблям?! И ведь такая злая судьба: сгореть, затонуть, рассеяться по свету! Что может быть ужаснее: рассеяться по свету!.. Вы плачете? — вдруг сообразил Буян.
Да, эти сопящие звуки, что некоторое время уже вызывали у пигалика беспокойство, эти опущенные ресницы и поплывшие влагой глаза, которые повергли его в озноб… искривившиеся губы на оскаленной харе — все вместе это означало…
— Зачем вы плачете? — спросил Буян с дрожью в голосе.
Золотинка не дала ему ответа. И это так огорчило пигалика, что он, не зная способа исправить содеянное, робко тронул девушку за руку и пожал.
— Простите, — прошептал пигалик.
— Я вовсе не плачу, — слезно вздохнула Золотинка. — Я вспомнила эту несчастную… как вы говорите, красавицу… Разве ее нельзя извинить?
— Нельзя, — тихо промолвил пигалик.
Рука ускользнула. Расстроенный и пристыженный, Буян не набрался духу удерживать девушку. Затуманенный взор его выражал собой скорбный вопрос.
— Прощайте, — сказала Золотинка, отворачиваясь.

Толпы пришли в движение, следуя за Герминой, которая ухватила царя Лепеля за вихры и, склонивши долу, тащила пред государевы очи. Золотинка поспешила смешаться с гомонящим народом.
— Великий государь Юлий и великая государыня Нута! — кричала Гермина вздорным голосом. — Рассудите нас! Прошу милости!
Шагов за десять до гульбища, где восседали в окружении ближних вельмож молодожены, Гермина остановилась и, поклонившись сама, пригнула за вихры Лепеля, который повиновался, жалобно стеная.
— Прикажите, государь, этому остолопу подняться на канат, пусть попляшет!
Лепель продолжал бухтеть, и в наказание за это Гермина опять согнула его за волосы в земном поклоне.
Юлий поднялся. Живо пробираясь между людьми, Золотинка очутилась в первых рядах вольно гомонившей толпы, откуда ей было видно, как Юлий взялся за поручень, подавшись вперед; она почувствовала скованность и внутреннее беспокойство — он искал опоры. Иного рода, добровольная неподвижность угадывалась в юной государыне: узкий ворот жесткого платья, красного с золотым, резал подбородок, придавая чертам бледного детского личика неестественную застылость. Зачесанные вверх, обильно украшенные тяжелыми драгоценностями волосы заставляли ее держаться нарочито прямо. Казалось, Нуте не хватает свободы, чтобы повернуться к мужу, и она скосила глаза.
— Великий государь! — не унималась внизу Гермина. — Пора бы и власть употребить!
— Это был бы крайне легкомысленный шаг! — выкрикнул из-под согнувшей его руки Лепель. Они невозможно вопили, перебивая друг друга, и время от времени Гермина отвешивала напарнику безответную оплеуху.
Вдруг Золотинка сообразила, что не видно Новотора Шалы, — как Юлий уразумеет без переводчика из-за чего крик? Он собрался говорить, полагаясь, по видимости, на свои домыслы.
— Оставьте перебранку! — начал он громким, но не вполне выдержанным и ровным голосом. — Нужно проявлять снисходительность и к царям. Даже цари нуждаются в снисхождении. Все распри от недостатка снисходительности. Чуть больше добродушия и незачем будет воевать. Смотрите: вчерашние враги собрались сегодня на общий праздник, вчера они разили друг друга мечами, а сегодня соревнуются друг с другом в учтивости. Так не лучше ли покончить с распрями навсегда? Зачем они? Я, наследник престола Шереметов, наместник великого государя Любомира прекращаю своей властью все междоусобицы! Здесь, вдали от столицы, я наместник моего отца Любомира, и пока иного нет и не сказано обратного, я принимаю начало над войском в крепости и в долине. Каждый подданный великого государя Любомира обязан повиноваться мне под страхом обвинения в государственной измене! Завтра мы продолжим свадебные торжества в стане курников в долине. А потом возвращаемся вместе со всеми войсками в столицу. Властью наместника я снимаю осаду замка! Через четыре дня мы выступаем. Таково мое повеление.
Заполнивший площадь военный люд слушал речь наследника в глубоком безмолвии. Слушали канатоходцы на вершине башни. С бесстрастными лицами внимали вельможи ближайшего Юлиева окружения. Раскраснелась, подняв на мужа глаза, Нута. И гулко стучало Золотинкино сердце — она гордилась Юлием. Кажется, она начинала понимать, зачем ему понадобилась эта внезапная, скоропостижная, так сказать, свадьба среди побоища.
По площади раскатывалось ура! Золотинка ревниво оглядывалась все ли кричат.
Вельможи на гульбище, а были это все больше курники, разевали рот, но как-то без звука и косились друг на друга, не зная, как принимать обязывающее заявление княжича. Откуда-то из тени, из полумрака открытых во внутренность дворца дверей, выступил Рукосил. Он тоже воздерживался от ликования, словно бы разделяя сдержанные чувства своих противников. Истошное ура раскатывалось по площади среди мелкой воинской сошки и возвращалось, затухая.
— Я — наместник великого государя Любомира Третьего! — громко повторил Юлий и поднял руку. — Надо мной только великий государь Любомир! И здесь мое слово закон. Я принимаю прямое начальство над всеми великокняжескими войсками!
Снова раздались приветственные клики, полетели в воздух шапки; на этот раз и курницкие воеводы не усидели, оглядываясь друг на друга, они поднялись, огласивши гульбище не особенно восторженным и не громким, но вполне внятным ура!
— Властью наместника я принимаю право казнить и миловать! — возбужденно продолжал Юлий, едва только затихающий шум это позволил. — Но что мне по душе — миловать! Проси, отважная дева, милости! — обратился он к ожидавшей внизу Гермине. — Проси и ты не встретишь отказа!
С этими словами Юлий стащил через голову золотую цепь и под восторженный рев толпы кинул ее в ловкие руки девушки. Посыпались с гульбища и монеты, воздух чертили, посверкивая, золото и серебро; ударяя о камни, червонцы звенели и скакали брызгами. Лепель кинулся подбирать, а Гермина лишь поклонилась.
— Благодарю, государь, — сказала она с тем же хладнокровием, с каким ступала в поднебесье. — Раз так, государь, прошу милости! — В смелости ее ухваток было нечто большее, чем уверенность в расположении княжича — Золотинка не могла тут ошибиться. Не смелость это даже была, а вызов. — Добро, государь… — Вольно повернувшись, она указала на Порывая. — Пошли-ка своим повелением это медную чушку на канат! Окажи милость! — Она подбоченилась.
Юлий не понял. И этого надо было ожидать. Он рассчитывал на заурядный ответ, который легко предвидеть и легко исполнить, отдав самое неопределенное распоряжение своим людям, но Юлий не понял вдвойне: не разумея слованской речи, не мог он догадаться, что бессмысленное лопотание Гермины заключает в себе требование бессмыслицы.
Не многим больше понимала и толпа, но притихла. Принимая требование Гермины за продолжение прежних дурачеств — что было и справедливо! — толпа ожидала от Юлия ловкого ответа и ничего больше. Но Юлий не понимал и требования, раз не было возле него переводчика. И вот этого, что Юлий не разумеет, толпа не помнила. Юлий блистательно обманул их, как обманул в свое время и Золотинку. На свою беду он заставил всех позабыть о своем увечье. Невозможно было представить себе, чтобы за этой решительной речью, за властной повадкой крылась все уничтожающая слабость. Да и как было в толк взять, что с такой необыкновенной самоуверенностью Юлий брался распоряжаться подданными, которых ни в едином слове не разумел!
Это было крушение, все значение которого чувствовала в этот миг, затаив дыхание, одна, может быть, Золотинка. И наверное, Рукосил. Представляя в междоусобице слабую сторону, Рукосил имел, надо думать, и собственные расчеты на Юлиев замысел замирить противников.
— Добро, государь… — протянула между тем Гермина, усмехаясь ясно и дерзко — Золотинка не могла в этом ошибиться. Похоже, и Нута нисколько не заблуждалась, она глядела на канатную плясунью сузившимися глазами.
— Это мой девиз: больше всех! — подтвердил Юлий, глянув на выставленное истуканом знамя.
— Вот-вот, то самое! — задорно говорила Гермина. — Больше всех! Я и прошу милости: совершите, государь, больше всех! Пошлите истукана на канат и заставьте плясать!
— Рукосил! — Юлий непринужденно оглянулся. — Распорядитесь, конюший, чтобы все было исполнено, все, что прекрасная и отважная дева просит. Она заслужила эту милость.
И сел.
Тягостное недоумение опустилось на людей. И Юлий это почувствовал, он приучился угадывать настроения, самые тонкие душевные движения по жестам и взглядам, всякий вздох, медлительность или возбуждение речи служили ему поводом для догадок и домыслов. Конечно же, он тотчас понял, что сказал нечто несуразное и невпопад. Беспокойно подвинувшись в кресле, оглянулся на соседей, не остановив, однако, взор на жене.
— Несомненно, государь! — после многозначительного молчания Рукосил поклонился, и возроптавшая площадь притихла. — Разумеется, государь! Пустячное желание плясуньи будет исполнено.
Площадь вторила конюшему возбужденным гулом, не ахнула только Золотинка — дальнейшее не представлялось ей загадкой. Вместе с нахлынувшим народом она подвинулась к крыльцу, но не последовала общему движению, когда в сопровождении приближенных вышел из дворца Рукосил и направился к истукану, увлекая за собой водовороты смятенной толпы. Выгребая против потока, Золотинка проскользнула в опустевшие сени.
Сновавшая между дверями челядь сыпанула во двор, подевалась куда-то и стража, если таковая здесь была. Два прытких мальца в кургузых бархатных курточках скатились напоследок по лестнице и ринулись вон, уделив взгляд и Золотинкиной черной харе.
Чутко прислушиваясь к голосам, она открыла кошель — хотенчик вырвался. Он указывал в расчерченный резными балками потолок, минуя лестницу, целил он по прямой — вверх и назад.
Можно было, конечно, недоумевать, можно было и дальше придуриваться, не понимая, что это значит, но Золотинка не обманывалась: хотенчик, начисто позабыв Поплеву, тянул ее к Юлию.
Дрожащими руками упрятала она рогульку и ступила на покрытую ковром лестницу. Никто не задержал ее и перед входом в длинную горницу с раскрытыми на гульбище дверями. Дворецкий Хилок Дракула оглядывал тут скорбным взором расставленные по столам приборы.
— Бездельники! — вздохнул он и с новым вздохом вышел на гульбище, где за спинами вельмож теснились бездельники — спешно покинувшие горницу слуги и служанки. Невиданное представление на площади задержало и Дракулу. Заполонившие все свободные места зрители не смели толпиться лишь рядом с великими государями. За раскрытыми настежь дверями Юлий и Нута сидели в тяжелых, поставленных на некотором расстоянии друг от друга креслах.
Не поворачивая увенчанной столбом волос головы, Нута протянула руку через разделявшие их полшага, Юлий ответил пожатием, тоже не поворачиваясь. И так, соединившись руками, они наблюдали чудеса на площади, откуда доносился повелительный голос Рукосила.
Золотинка лихорадочно озиралась; не в силах, кажется, промедлить и мгновения, когда бы встретила даже и соглядатая, достала хотенчик — повод скользнул в ладони и натянулся, став колом. Хотенчик целил Юлию в спину.
Это невозможно было исправить никаким заклинанием. Упрямая деревяшка тянула беспомощную, обомлевшую Золотинку, не внимая уговорам. Напрасно, напрягая душевные силы, девушка пыталась образумить хотенчика, напомнить ему о Поплеве — хотенчик нельзя было провести! Был он безжалостен и бесстыден в своей неподвластной укорам совести прямоте.
Сопротивляясь, Золотинка поддалась на несколько шагов, и тут на площади что-то ухнуло, отчего Нута сильно сжала мужнину руку, а потом, повинуясь неясной потребности, обернулась.
Она вздрогнула так сильно, что это заметно было со стороны. И осталась безгласна в совершеннейшем столбняке. Поразительно, что Юлий не почувствовал состояния жены, что он принял эту судорожную хватку за рукопожатие и вместо того, чтобы оглянуться, подался вперед, поглощенный тем, что происходит на площади.
Онемела и Золотинка. Застыла перед Нутой, потерянная и несчастная… Пока вдруг не сообразила, что Нута не узнает ее, не может признать под чудовищным оскалом черной хари. И разом смятенная совесть замолкла в Золотинке — маска помогла ей оправиться. Она перехватила хотенчика, затолкала его в кошель, не обращая внимания на выкрутасы, и в тот самый миг, когда неподвижная, с расширившимися глазами, бледная, без кровинки княгиня как-то дико зевнула и судорожно уцепилась за спинку кресла, чтобы не упасть, Золотинка обратилась в бегство. Никем не задержанная, не остановленная даже криком, проскочила пустую горницу, лестницу, сени — на крыльцо, и здесь в виду волнующейся на площади толпы заставила себя придержать шаг, все еще ожидая переполоха.
Но Нута не подавала голос. Не слышно было, чтобы кто-нибудь обеспокоился.
Она не сказала мужу?
Как она могла сказать, если Юлий не понимает ни слова?!
Еще четыре ступени вниз — Золотинка сбежала на мостовую, не выходя из-под гульбища, чтобы не попасться Нуте на глаза, и двинулась вдоль стены, ощущая, как горит под маской лицо. Тут она припала плечом к столбу, потом отвернула черную харю и прижалась пылающей щекой к камню.
Все смешалось в голове, и так больно билось заплутавшее сердце! Золотинка ничего не могла сообразить и не пыталась: что теперь? А что с Поплевой? За что хвататься, куда идти и как жить? Просто плохо ей стало и все. Нужно было несколько раз вздохнуть. Для начала хотя бы вздохнуть.
Так она и сделала. Потом возвратила на лицо маску и чувствительно пристукнула, не оставлявшего свои выходки в кошеле хотенчика. И обошла столб кругом два раза. Это помогло ей осознать свое положение в пространстве, и тогда она вполне независимо привалилась спиной к столбу, имея в виду посмотреть, что у них там на площади все-таки происходит. И даже посвистеть, засунув руки за пояс. Вот что она имела в виду.
Однако намерения эти удалось ей выполнить лишь частично: спиной прислонилась, большие пальцы сунула за ремешок, вздохнула, но вместо свиста сказала м-да! А уж что касается посмотреть, до этого дело и вовсе дошло не скоро…
Донельзя возбужденная толпа провожала медленное движение стяга. На обширном полотнище его зыбко колебался святой Черес, обуздавший змея и два переливчатых слова: «Больше всех!» Это шествовал, удаляясь к башне скоморохов, Порывай.
— Ага! — вдруг чья-то хищная рука ухватила Золотинку за плечо. Она рванулась, но высвободиться не сумела.
— Оставьте, меня, Дракула! — недовольно сказала Золотинка, когда опознала дворецкого, который оглядывался, чтобы призвать слуг или стражу.
И он, изменившись в лице, произнес уже лишенные смысла слова:
— Это ты, негодник, перепугал княгиню? — сказал и смолк, окончательно потрясенный. И продолжал иначе: — Великая государыня Нута велела привести… черную харю… — Опять он сбился и сказал уже совсем отличным от всего прежнего шепотом: — Царевна-принцесса!
И разжал руку. Наконец-то! Длинноносое лицо его усвоило подавленное и несчастное выражение. Непроизвольно потянул он на лоб плоскую шапку в попытке заслонить глаза и больше не видеть!
— Да, Дракула, — сказала Золотинка тоже тихо. — Я нечаянно испугала Нуту.
Опасливо оглянувшись по сторонам, дворецкий безмолвствовал. Золотинка выжидала, давая ему время опамятоваться: кажется, бедолага пережил потрясение не весьма приятного свойства… И снова он, оглянулся, откровенно бледный. Вся площадь, сколько было народу, отхлынула к башне канатоходцев, куда неуклонно держало путь, продвигаясь в толпе, высоко поднятое знамя Юлия.
— Вот что, царевна-принцесса… — Голос совсем пересох, и Дракула вынужден был облизнуть губы. — Вот что, царевна… Значит так… следуйте тихонько за мной, как будто вы сами по себе, а я уж сам по себе. Ради бога, царевна… Вот искушение! Какой ужас!
Последние слова его пошли всмятку, он забормотал нечто невразумительное, но Золотинка поняла достаточно, чтобы не настаивать на ясности еще и в подробностях.
— Хорошо, Дракула, — покладисто сказала она.
— Ради бога! — взвился Дракула и прикусил язык. — Не называйте меня громко… — прошептал он, оглядываясь. — Не называйте меня никак! Идите за мной… Вот искушение!
Расслабленным шагом дворецкий повел ее прочь от крыльца в угол, где смыкалась темная громада Старых палат с праздничным строением Новых, и здесь скрылся за дверцей, предварительно оглянувшись. Поотстав, следовала за ним Золотинка.

В темных путанных переходах с голыми стенами она угадывала Дракулу по призывному бренчанию ключей — это была уловка перепуганного дворецкого. Но и бренчание мало помогало, Золотинка все равно терялась среди дверей и коридоров, в каких-то сводчатых сенях, где стояли вдоль стен черные лавки. Крошечное мутное оконце едва освещало ступеньки и повороты. Рядом, но непонятно где, названивали ключи. Слышались посторонние шаги, и доносились отголоски площади.
Дракула притаился за углом и выглянул, когда отчаялся ждать. Он поманил Золотинку, приложив палец ко рту. Дальше был узкий коридор, темная винтовая лестница, где пришлось продвигаться почти на ощупь. Конец пути обозначила щель приоткрытой двери — там и поджидал дворецкий, позванивая ключами.
Сомкнутые губы, вызванная напряжением неподвижность взора, впечатление от которого усиливал сумеречный склад лица, все это подсказывало Золотинке, что объясняться не время. Откинув полуседые волосы, Дракула склонился ухом к раствору двери и только потом, после такой предосторожности, все тихо закрыл и запер.
Жилище (контора?) дворецкого походило на скупо обставленную гостиную состоятельного горожанина. И даже на лавку виноторговца. Заметное место занимала двусторонняя стойка для бутылок, извлеченная, надо думать, из подвала: большие темные бутылки лежали на боку пробками вниз. Обращала на себя внимание длинная, на всю стену лавка, собственно говоря, ларь с крышкой; у окна простой стол под скатертью — стол, несомненно, принадлежал конторе: перья в серебряном стакане, чернильница и все прочее, оплывшие свечи. Небрежно прикрытый платяной шкаф и поставец с посудой — это уже от жилища. И основательный, усиленный распорками стул с ременным сидением. Два небольших окна в частых свинцовых переплетах глядели углом на площадь: одно на опустевший постамент Порывая, другое, поменьше и поуже, в южную сторону.
Дракула нацепил свой зеленый берет на верхушку стойки и вздохнул, прежде чем извлечь из гнезд пару объемистых бутылок. Потом, отвернувшись в угол, рассчитанным ударом друг о друга отшиб горло — вино пролилось. Конечно, из бутылок со сколотыми краями нельзя было пить, Дракула достал кружку.
— Что вы делаете? — не выдержала Золотинка.
— Так проще, — отвечал Дракула.
— Что проще?
Не присаживаясь, он опорожнил высокую глиняную кружку.
— Чтобы напиться, царевна-принцесса, до потери памяти, нужно хорошенько потрудиться — сейчас не до штопора. — Озабоченным взглядом окинул ряды уставленных донышками наружу бутылок. — Это называется запой, царевна-принцесса. Так это будет называться, когда придет время. Долее суток, правда, я вряд ли смогу продержаться — не дадут. Хорошо бы дня три, но это уж как получится, трое суток не обещаю. А на двадцать, пусть восемнадцать часов можете рассчитывать совершенно твердо. Двадцать часов в вашем распоряжении. При удаче и больше.
— А потом?
— А потом, царевна-принцесса, все выйдет наружу и хозяин получит достаточно подробный отчет о нашем приятном свидании.
— Почему бы вам не представить этот отчет, куда следует, прямо сейчас? Что-то я не понимаю вас, Дракула.
— А я не совсем вас вижу, царевна-принцесса. Будьте добры, если это вас не очень затруднит, уберите эту противную харю… Вот так, — удовлетворенно сказал дворецкий, когда она исполнила просьбу. — И к слову, мы договорились, вы будете звать меня Хилком, так мне привычнее. — Верхняя губа его вспухла до размеров хорошей сливы и сомкнулась с носом — это была обдуманная, вполне сознательная ложь. Злонамеренная.
— Разве? — наморщила лоб Золотинка. — Мне кажется, вы разрешили называть вас Дракулой. И покойная жена вас так же звала.
— Верно. Запамятовал, — легко согласился Дракула.
Непритязательное, мимолетное испытание — похоже, Дракула имел представление о том, что такое оборотни.
— Один вопрос, царевна-принцесса, если позволите великодушно… — Принимаясь за вторую бутылку дворецкий расслабился и вольнее устроился на лавке. В повадках его и в речи появилась обстоятельность. — Один вопрос, но существенный: точно ли вы запустили искрень?
— Не знаю, — пробормотала Золотинка под испытывающим взглядом дворецкого. Она и в самом деле не знала, как далеко простирается осведомленность Дракулы и что значат эти не лишенные торжественности заходы. — Не знаю, что сказать.
— Много говорить не надо, — заверил ее Дракула.
— Это штука называется искрень? Такой огненный колоб, что пожирает железо? — Она подвинула себе стул и села возле стола, мельком глянув в мутное узкое оконце: сквозь разводы зеленых стекол расплывающимися волнами колебались у подножия башни взволнованные толпы.
— Этот колобок называется искрень, — протянул Дракула, не спуская пронзительного взгляда. — Вы хотите сказать, что совершили колдовское чудо, не зная, как оно называется? Ничего не понимаете?
Золотинка пожала плечами — не вполне искренне, разумеется. Кое-что она, конечно же, понимала. Еще больше догадывалась — разговор с Буяном многое прояснил. Чего она действительно не понимала, так это то как держаться с Дракулой и сколько позволить себе откровенности.
— Но, может быть, вы сознаете, как дорого обойдется мне вот эта наша дружеская беседа?
— Да?
— Вы можете меня защитить? — спросил он вдруг.
— Я?
— Понятно, — сказал дворецкий и потянулся к бутылке. Он не пил, а попросту заливал в себя вино, так что текло в уголках рта, по бороде и капало на грудь праздничного серебристо-серого кафтана. — Вы можете этот колобок, который называется искрень, повторить? — спросил он, отдышавшись после кружки.
— Думаю да. Наверное.
— Наверное! — Короткий смешок. Дракула покачал головой, как человек, который встретился с простительным, но все равно ошеломляющим в первый миг недомыслием ребенка. — Так вот, милая барышня, Рукосил, величайший чародей современности, при мне сказал, что искрень не может запустить никто. Никто! Есть глухие упоминания у древних. Это все.
— Да?
— И заметьте, барышня, я не спрашиваю, как вы это сделали.
Она скривила губы, показывая, что не видит большой заслуги в такого рода скромности.
— Боже упаси спрашивать! Но, царевна… — Дракула запнулся. — Если, царевна, вы все же надумаете взять власть, вспомните обо мне. Возможно, вам понадобится хороший верный дворецкий.
Должно быть, Золотинка выглядела достаточно красноречиво.
— У вас есть сомнения?
— Да-а, — обалдело пробормотала она, поскольку ответ был уже подсказан вопросом.
— Тогда прошу вас сюда.
Под откинутой лавкой открылся продолговатый ящик, целиком загруженный уложенными корешками вверх книгами и тетрадями.
— Здесь полный порядок, — со сдержанным удовлетворением объявил Дракула. — У меня деревянной плошки не пропадет. К примеру, прохождение драгоценностей. Давайте откроем. — Он раскрыл заполненную кудрявым писарским почерком книгу. — К примеру, опять же… — Желтый волнистый ноготь заскользил по расчерченным строкам. — Ну вот, скажем, камень. Собственного наименования нет. Алмаз восемнадцать карат — так, камешек — мутноватой воды, с желтизной. Первоначально острец, то есть на острие пошел. Но из-за этого сказанного изъяна, видите ли, не было вот этой игры, которую ждешь от алмаза, этого праздничного блеска — не было. Я отдал его переогранить, острец срезали. По правде говоря, не получился он хорошо ни острецом, ни тафелью, то есть плоско. Вот записано: оправлен… извлечен из оправы… передан мастеру… получен… Так… утерян его милостью Рукосилом на прогулке. Наказание няньке: двадцать ударов батогами. В дальнейшем своем… мм… прохождении камешек не обнаружен. Видите: оставлены свободные строки.
— Я не понимаю, — жалобно призналась Золотинка.
Дракула задумался над раскрытой книгой. В неком смиренном разочаровании сомкнул ее тихонько и отложил на стол.
— Выходит, вы не хотите проверить мою отчетность?
Золотинка ответила только взглядом.
— Видите ли, милая барышня, — он медленно опустил крышку ларя, — если вы в самом деле надумаете завладеть миром, вам понадобится большое хозяйство. А в большом хозяйстве воруют, поверьте, я знаю, о чем говорю. Когда у вас будет три тысячи платьев — как упомнить? Вам понадобится верный человек, у которого все записано. Такой человек, у которого порядок в отчетности.
— Дракула, как-то вы уж очень замахиваетесь. Вы только что советовали мне бежать.
Дворецкий, словно бы спохватившись, на мгновение замер и потянулся к бутылке. Но пить не стал.
— Вы не заметили главного, милая барышня: у вас нет выхода. Вам придется овладеть миром или погибнуть. Вам придется завести три тысячи платьев просто для собственной безопасности. Другого выхода нет. Или пшик-вжик ой-ё-ёй или три тысячи платьев. Искрень и есть тот самый философский камень, над которым понапрасну свихнулись выдающиеся умы древности. Это могущество. Это власть. Это полное и совершенное оружие. Как вы думаете, Рукосил оставит такую игрушку в чужих руках? Оставит он в живых человека с такой властью? Вам придется стать сильнее всех, просто для того, чтобы уцелеть. В итоге все то же: три тысячи платьев. Деваться некуда… Теперь пигалики. Вы потревожили осиное гнездо, барышня. Сообщество свободных пигаликов объявило Золотинку в розыске. Это не так уж часто бывает, чтобы все сообщество пигаликов взялось разыскивать потерявшуюся девчушку. Разыщут. Сообщество свободных пигаликов взялось за одну юную, бестолковую, не имеющую ни союзников, ни собственного войска, ни укрепленных замков девчушку. Как эта милая девушка, с таким чудным, по уверению Рукосила, именем, думает уберечься от смертного приговора, который вынесли ей не ведающие сомнений пигалики? Пусть эта славная девушка примет во внимание, что пигалики ни во что не вмешиваются до поры, но все знают. У них везде свои люди, поверьте, пигалики лучше меня знают, кто у меня на кухне ворует, сколько и почем.
— А вы, вы, Дракула? Вы тоже? — перебила его Золотинка, что-то сообразив.
Дворецкий наградил ее впечатляющим взглядом и сказал, несколько сбившись, правда, с тона:
— Мне приходилось оказывать пигаликам мелкие услуги. Но я не брал платы… Старался не брать… Поймите, барышня, вы в опасности, и что еще хуже, вы сами опасны. Вы расточаете вокруг себя затхлый дух застенков, ароматы ядов и тепловатые испарения крови. Голова кружится, барышня. Поэтому я ухожу в запой. От сильных впечатлений у меня кружится голова. У меня не стойкая голова, барышня. Я ухожу в запой. До свидания. Когда овладеете миром, позовите меня. Поверьте, я добросовестно, со тщанием буду перетряхивать, проветривать и пересыпать багульником на предмет моли все три тысячи ваших платьев. С радостью, с гордостью и с любовью отдам вашим платьям остаток жизни. А сейчас вам нужно бежать, чтобы осмотреться и пораскинуть умишком, вам нужны союзники и подданные. Сначала союзники, потом подданные. Думаю, вы сумеет сговориться с кем-нибудь из владетелей, поищите среди обиженных, не очень подлых и не самых глупых. Вам не трудно будет увлечь кого-нибудь из молодых и предприимчивых. Ищите союзников, ищите подданных и не забывайте никогда, не давайте другим забыть, что вы царевна. Это важно. И торопитесь. Через сутки начнется погоня. Над дорогами снова запорхают сороки, совы и орлы.
— Я знаю.
Он почти не запнулся на этом ненужном замечании.
— Первое время передвигайтесь ночами. Не доверяйте никому. Горы — вотчина пигаликов. Держите путь к равнинам и морям. Пигалики избегают морей, как комары. Все, царевна, я ухожу, до свидания. Я видел вас, как живую. Вы и сейчас мне мерещитесь — удивительное создание!
Благополучно опорожнив кружку, он начал устраиваться, поставил к изголовью несколько бутылок, улегся и прикрыл глаза. Притихшая, задумчивая Золотинка нисколько его не стесняла. Она оперлась рукой на стол, как бы собираясь подняться, но все сидела, не поднимая головы.
— Дракула, — позвала она, наконец.
— Три тысячи платьев, царевна! — сразу отозвался дворецкий и растопырил ладонь, разумея, надо полагать, свою пятерню за такую счетную единицу, какой можно было бы измерить любые тысячи. — Целые амбары лучших платьев. Шелк, царевна, бархат, атлас, золотое и серебряное шитье.
— Дракула, откуда пигалики на свадьбе?
— Их пригласили. Так полагается.
— А где их найти, чтобы не шастать под окнами Новых палат?
— Зачем искать? Они сами вас найдут.
— Но если понадобится?
— Ну, в подземелья вы к ним не попадете. По доброй воле не попадете. Когда бывают у нас… Знаете Видохина? Это наш ручной сумасшедший. Пигалики его особенно уважают… Башня Единорога справа от спуска на нижний двор. Он там. И там все их пигаличье кубло. А больше не знаю. Пигалики не любят, когда к ним стучатся без приглашения.
Длинная и обстоятельная речь заставила Дракулу протрезветь настолько, что он приподнялся и выхлестал, через силу, полную кружку вина. И тогда уж повалился пластом, для большей убедительности откинув на пол и руку, и ногу.
— Уходите скорей и не забудьте закрыть за собой дверь, — сказал он напоследок.
Но Золотинка кусала пальцы. Не вчитываясь, полистала конторскую книгу на столе. И отвлеклась на смутный рев площади. Сквозь зеленые стекла трудно было разобрать, что там. Она потянулась через стол, подергала захватанную медную ручку и с треском распахнула оконницу.
Порывай ступил на канат, скоморохи жались в глубине раскрытой башни. Одной ногой медный болван опирался на канат, а другую не смел оторвать от помоста. На жуткой высоте под небом… Понимал ли Рукосил, что это потешное представление означает для болвана самоубийство?
Он ступил и второй ногой. Это был миг недостижимого и почти состоявшегося равновесия. Застыв столбом, в следующее мгновение Порывай оборвался вниз и с гулким стуком, так поразившим площадь, зацепил локтем помост, а рукой успел ухватить канат. Поболтавшись над пустотой, он не оставил свои упорные и безнадежные попытки, высвободил с помоста локоть и стал подтягиваться, но сразу же опрокинулся через туго зазвеневший канат головой вниз.
Страдая, Золотинка отвела глаза и снова заставила себя смотреть.
До помоста можно было дотянуться рукой, но Порывай словно забыл, что спасение рядом. Раз за разом с вызывающим смешки постоянством он переворачивался вверх тормашками, не умея поймать равновесие, пока не изловчился устроиться верхом, пропустив толстую веревку между ног, и стал подтягиваться вперед короткими рывками. Под тяжестью медного человека канат поддавался и подрагивал, готовый, кажется, лопнуть.
На этом можно было бы успокоиться и опыт считать свершенным, но площадь неистовствовала:
— Это что такое? Долой! На ножки вставай, безмозглая чушка! — завывала площадь, потешаясь тем больше, что, может быть, не вовсе еще был забыт испуг, постигший ее при виде ожившего истукана. Словно спохватившись, что можно и нужно веселиться, площадь изощрялась в измышлении бранных выкриков.
Под сплошные поношения и гам Порывай — словно бы он имел чувства! — подобрал ногу, занес на канат, чтобы встать, но выпрямиться не сумел — ухнул!
Он успел перевернуться в воздухе только раз, с коротким, похожим на содрогание стуком прошиб головой мостовую и воткнулся по плечи, не переставая подрыгивать. Потребовалось немало судорожных усилий, чтобы вывернуться, но и после того, как упал навзничь, он продолжал дергаться, наподобие раздавленного жука.
Падение истукана ошеломило народ, словно никто и предполагать не мог такого конца — небывалого и грозного… Золотинка закрыла окно.
Сначала она сидела, обхватив виски ладонями, а потом выдрала из книги чистый лист и опять впала в задумчивость, не сразу вспомнив, что нужно поискать перо и чернила.
«Здравствуй, Юлий милый!» — вывела она поперек разлинованных столбцов и нахмурилась, поджав губы… Последнее слово пришлось вычеркнуть. И тут же она принялась оправдываться, зачем это сделала. Одно вытекало из другого, строчка влеклась стремительно, Золотинка остановилась только для того, чтобы отбросить расщепившееся, сеющее мелкие брызги перо и переменить его на свежеочиненное.
«Милый? Просто Юлий. Но ведь это и само по себе много, правда? Разве мало быть просто Юлием? По-моему здорово: Юлий, и без всяких!
Когда письмо попадет к тебе в руки, я буду далеко. Наши пути ведь никогда не сходились, а просто пересеклись и разбежались, перекресток остался позади и мы быстро удаляемся друг от друга».
На этом Золотинка внезапно остановилась и, подумав, так же стремительно, как писала, изорвала письмо и сунула клочья в кошель, чтобы потом выбросить. Немного погодя она вырвала из книги еще лист… Который вместил одну только строчку: «Здравствуй, Юлий милый!» Дальше Золотинка писать и не пыталась — задержала перо на весу… сунула в стакан, а лист сложила четвертушкой и в глубокой задумчивости затолкала его туда же, в кошель.
Затем она прибрала на столе, оглядела комнату не осталось ли каких следов и, перед тем как покинуть Дракулу, прикрыла лицо все той же черной харей.
Когда скрипнула на прощанье дверь, дворецкий приподнял веки.

Первый же взгляд на площади открыл Золотинке, что гульбище Новых палат опустело. Новобрачные и вельможи с ними вернулись к пиршеству.
И разносился прерывистый, неровный, как возбужденное дыхание, перестук. В поднебесье, которое распадалось сияющими клочьями облаков, по резкой черте каната шел человек с завязанными глазами. Широкий черный шарф закрывал лицо по самые губы, черные траурные концы покрывали спину. В созвучии с неверным шагом удалец пристукивал в барабан.
Но представление, кажется, уже никого не занимало, толпа устало гудела, не обращая внимания на канатоходца. Вокруг покалеченного Порывая еще мутились людские завихрения, а Лепель, разметая полы шуб, распоряжался дикарями, оглядывался и покрикивал — они уходили, вскинув на плечи грабли.
Пробираясь окраинами площади, Золотинка не высмотрела Буяна и, зря протолкавшись с четверть часа, направилась было к спуску вслед за дикарями Лепеля. Красный зев широкой полукруглой двери в основании башни Единорога, которую ей указал первый же встречный, намерение переменил. Золотинка остановилась в сомнении.
Все вокруг как будто бы успокоилось. Свисали в безветрии знамена, и самый праздник словно бы потускнел. События, наверное, происходили, но не здесь. И движущийся на канату человек с теленком на плечах уже не мог возбудить никакого иного чувства, кроме мимолетного недоумения. Теленка, склонив голову, канатоходец принял на загривок, шест уложил на предплечья; особые трудности создавали чудаку высокие каблуки желтых женских туфель, в которых он выступал. Было немного жаль человека, без крайней нужды усложнявшего себе жизнь. Вот и все.
Золотинка толкнулась в красную дверь плечом, потом постучала. Она стучала, прислушивалась и отходила, чтобы не отсвечивать в малолюдном месте слишком уж вызывающе, описывала в охвостьях толпы подсказанную возбуждением кривую и возвращалась. Никто не откликался за дверью, где обитал и жительствовал добрый знакомец пигаликов Видохин. Золотинка тревожилась, рассчитывая все же покинуть крепость до темноты. Кто знает, не закроют ли они на ночь ворота?
И что вообще будет ночью? Мерещилась Золотинке резня. Оглядываясь на праздничные толпы, она видела внутренним оком сплошные опустошения среди пока что еще живых людей. Может быть, это был вызванный утомлением и лихорадкой обман.
В очередной раз оставив попытку достучаться к Видохину, Золотинка отошла — шарахнулась от дверей прочь, то есть повернулась со свойственной ей порывистостью и налетела на соглядатая.
— Кого ты ищешь, мальчик? — сказала ей женщина средних лет.
Намеком проглянувшая улыбка говорила о чем-то невысказанном, что заставило Золотинку замешкать с ответом. Это невысказанное ускользнуло вместе с улыбкой. Сложенный тремя цветами наряд незнакомки: черный, белый и серый — возбуждал воспоминание… И Золотинка узнала печально сложенные губы и мудрый спокойный взгляд — волшебница Анюта!
Здесь? В логове Рукосила? Слишком неожиданной оказалась встреча, необъяснимым представлялось спокойствие Анюты в гибельном соседстве с Рукосилом, чтобы Золотинка обрадовалась. Она часто вспоминала Анюту, связывая с ней свои меняющиеся надежды и расчеты, но сейчас — растерялась.
— Отчего вы думаете, что я ищу? — уклончиво сказала она.
— Э! — протянула женщина, улыбаясь — глаза ее ожили. — У меня на ищущих особый нюх. Я их издалека чую.
— Пожалуй, я ищу не кого, а что.
— Башня Единорога перед тобой, вот она. Но ты лукавишь, в твоих летах больше ищут не что, а кого.
Анюта попробовала толкнуть дверь, но стучать не стала. В руках ее явилось белое перышко, волшебница посмотрела на Золотинку выжидательно, словно бы это Золотинка должна была подыскать перышку применение, и заметила:
— У тебя пальцы в чернилах.
— Где? — дернулась Золотинка. — Ну и что?
— Ничего, — усмехнулась Анюта.
Она пожала плечами и легонько дунула. Перышко взнялось в воздух, закачалось, начало понемногу подниматься, клочок белого кружился и скользил, задевая неровности стены. И так, подхваченный невидимым потоком, достиг третьего или четвертого яруса, где и пропал, растворившись в вышине.
— Вы волшебница? — сказала Золотинка, словно бы только сейчас это сообразила.
— Да, — просто ответила Анюта.
Имелись и другие вопросы, но Золотинка благоразумно придержала язык.
— Меня зовут Анюта, — сообщила волшебница. — Я здесь в гостях на свадьбе и скоро уеду.
Сказала и ничего взамен не спросила.
Золотинка неопределенно кивнула, она старательно пялилась на верх башни, не представляя, однако, что должно последовать.
Последовало вот что. Стукнула деревяшка, нижняя часть окна поднялась, и показалась голова. Не только лысая, но еще и замечательно круглая, в пышном обрамлении перьев, которое походило на воротник. Верно, воротник это и был, голова, во всяком случае, принадлежала человеку, а не птице.
— Ну что еще? — прокаркала голова.
— Видохин, вот я здесь, внизу, — сказала волшебница.
Обежавши взором вершины, голова обратилась вниз. Что она себе надумала, угадать было невозможно — исчезла, деревянный стук возвестил, что окно опустилось.
По прошествии некоторой доли часа, волшебница сочла необходимым приободрить Золотинку:
— Сейчас он откроет. — И еще долю часа спустя добавила: — Должен открыть.
Надо полагать, они не очень-то хорошо договорились насчет того, что Видохин должен; виновато улыбаясь, волшебница достала из-под черно-белого плаща новое перышко и одним дуновением отправила его ввысь. На этот раз Видохин вовсе не подал голоса; некоторое время спустя заскрежетали засовы и дверь приотворилась — настолько, чтобы проскользнуть. Волшебница и проскользнула. Когда же Золотинка попыталась повторить то же самое, старческая рука уперлась ей в грудь. Защемленная дверью, не имея возможности податься ни туда, ни сюда, девушка вскрикнула. На мятом, желтом лице старика выразилось телесное усилие — Видохин молча давил на дверь.
— Простите, — пресекающимся голосом пропищала Золотинка, — могу ли я видеть здесь пигалика Буяна?
— Постой, Видохин! — вмешалась волшебница. — Пусти мальчика, он ищет.
Видохин, против ожидания, ослабил напор и пропустил Золотинку, пусто на нее глянув. Она очутилась в полутьме, и тотчас пришлось споткнуться — что-то подвернулось под ноги.
— Пусть только мальчишка влезет в лохань с кислотой, я вышвырну его вон, — раздался старческий голос Видохина, который возился с запорами.
— Пигалик Буян уважаемый член Совета восьми, — сказала Золотинка как бы в оправдание.
— Здесь кислота? — отозвалась волшебница Анюта.
— Нет, наверху. — Голос Видохина звучал надтреснуло и затрудненно.
Нужно ли было понимать так, что Золотинке следует подняться наверх, чтобы попасть в предназначенную ей лохань? Это осталось без уточнения, потому что Видохин и волшебница ступили на лестницу, а Золотинку забыли среди стоялых, в человеческий рост корзин, ящиков и бочек, которые различались смутными грудами. Узкая деревянная лестница достигала потолка одним долгим пролетом. Сначала поднималась Анюта, следом кряхтел Видохин, просторный меховой плащ его с широкими, как крылья, рукавами и вспученным воротом задевал полами крутые ступеньки.
Достаточно освоившись во мраке, который ослаблялся светом высоко прорезанных бойниц, Золотинка пробралась к лестнице. Она попала в мало чем отличное помещение наверху, захламленное и полутемное; лестница развернулась здесь в другую сторону. Волшебница и Видохин не замечали приблудного гостя.
— Я уезжаю, Видохин, — сказала волшебница.
— А! В добрый путь! — с некоторым усилием пожелал ей добра Видохин.
— Возможно, я вернусь, когда замок опустеет.
— А!
— Такая уж моя участь — возвращаться.
— А-а.
— И ты, Видохин, тоже ведь поедаешь свой собственный хвост.
— А-а, — равнодушно отозвался старик. Впрочем, ему трудно было говорить на крутом, неверном подъеме. Он сипло дышал и хватался за перила.
— Видохин, ты болен? — остановилась волшебница.
— А! Да, — словно бы спохватившись, припомнил Видохин. — Да! Я скоро умру.
Анюта промолчала, и больше не говорили.
Поверх деревянных балок и настила третий ярус имел каменное покрытие. Едва только глаза Золотинки поднялись над уровнем пола, взору ее предстал мусор, лепешки засохшей гущи на выщербленных плитах, а в голову шибанул кислый дух красильной мастерской. Цветные окна в мелких круглых переплетах наполняли комнату мутным светом. Из обихода красильни попал сюда широкий дубовый чан, но главное место занимали печи. Устроенный у глухой стены очаг принял внутрь себя два малых железных горна. На противне с золой стояли там почерневшие глиняные сосуды. Две другие печи, кирпичные, располагались справа и слева от очага: одна высокая, квадратная, с несколькими топками, другая приземистая, круглая, без дымохода. Застарелая копоть покрывала стены и потолок, густо собиралась вокруг узкого проема в потолке, верхние ступеньки ведущей на следующий, четвертый ярус лестницы почернели и даже обуглились.
Чем больше Золотинка приглядывалась, тем больше проникалась тягостным ощущением запустения, упадка и неустойчивости. На полках и на столах теснились немытые, с запекшимися остатками веществ сосуды, глиняные, оловянные, стеклянные; перегонный куб и реторты. Поверх сосудов клонились в случайных положениях противни, на них опасно громоздились железные и бронзовые приборы: щипцы с хитро изогнутыми хваталками, циркули, ложки на длинных ручках. Долгое коромысло весов, подвешенных на уходящей к потолку цепи, безнадежно перекосилось. Навалом, как дрова, лежали в простенке между окнами не застегнутые, растрепанные книги. Ломаные перья, полузасохшая чернильница — все говорило о небрежении, об утрате веры в священную силу слова.
Осматриваясь в мастерской, Золотинка помнила, что поднялась сюда в поисках пигаликов, и однако же, испытала нечто вроде потрясения, обнаружив у себя за спиной скромно выжидающего Буяна с товарищем. В скромности пигаликов было нечто вызывающее оторопь: трудно представить, чтобы они не слышали разговора внизу, и вот же не посчитали нужным (или приличным?) известить о себе голосом.
Буян не выказал радости от скоро последовавшей за расставанием встречи; быть может, удивление и ворох сомнений, вызванных Золотинкиным поведением, заглушили в нем неизменную доброжелательность — он не улыбнулся. Товарищ его, моложавый щеголеватый пигалик с длинным мечом на перевязи, Золотинке не понравился. Беглый, мало что дающий для стойкого впечатления взгляд не открыл ей ничего внушающего приязнь, а впоследствии, приглядываясь, она лишь утвердилась в своем предубеждении, вызванном, может статься, не сколько личными достоинствами или недостатками Черниха — это было имя второго пигалика, — а тем глубоким впечатлением, которое оставил в душе Буян. Холодный взгляд Черниха, как чувствовала Золотинка, скользил по поверхности людей и явлений. Не то чтобы Черниху не хватало проницательности — ему не хватало основанной на чувстве любопытства к людям и явлениям пытливости, которая так очевидно проявлялась в повадках Буяна.
Черниха можно было бы счесть красавцем. Туго зачесанные волосы он собирал на затылке в узел, повязанный россыпью чудесных самоцветов. И эта, чисто женская по Золотинкиным понятиям прическа сразу же вызвала у нее сопротивление, которое вело, опять же, к предвзятости. Черних не вышел ростом, как всякий пигалик, и потому особенно неудачно гляделись на нем чрезмерно широкие штанишки веретеном до колена. При том, что узенькая, мысом вперед курточка рисовала необыкновенно — не человечески! — тонкий стан.
Золотинка пришла к Буяну и не решилась бы прийти с тем же самым к Черниху, хотя это был самообман, потому что в Золотинкином деле не имели значения личные качества того или иного пигалика, любого отдельно взятого пигалика. И Черних, и Буян, и все остальные пигалики при всем их несходстве между собой противостояли Золотинке единой нерасчлененной общностью.
С изысканной вежливостью Буян представил Любе товарища, Черних в свою очередь не затруднился подобрать для Золотинки несколько любезных слов. Однако Золотинка потерялась — и оттого, как глянула на нее при слове Люба волшебница Анюта, и оттого, что, не решившись прямо обратиться к Буяну с делом, не знала, чем объяснить свое появление. Временное убежище, удалившись от пигаликов, она нашла в книге.
Это оказалось сочинение Льва Антожимина «О различиях и сходствах вещей». Поначалу Золотинка листала, ничего совершенно не понимая. Забытый лад книжной речи заставлял напрягаться, как при игре в шарады; разгадывая прочитанное, она сбивала лихорадочный жар своих намерений и, верно, находила в этом отдохновение, оттяжку неизбежного.
— Оставь, щенок! Кто тебе разрешил?! — С ничем не оправданной грубостью Видохин рванул книгу. Золотинка не далась просто от неожиданности — уцепилась.
— Видохин! — волшебница поднялась со стула. — Что ты делаешь? Подожди!
— Некогда ждать! — огрызнулся старик. Сноровки одолеть заупрямившуюся девчонку недоставало, и перепихивание вылилось в весьма неприличную возню. — Некогда ждать! Некогда! — бормотал Видохин, дергая книгу и пытаясь отцепить Золотинкины руки — в глаза он не смотрел. — Отдай, щенок! Двадцать капель жизни я потратил на тебя, бездарно потратил, отдай!
Сопротивляясь, оскорбленная Золотинка не проронила ни слова. Он злобно толкнул ее вместе с книгой и обессилено повалился в кресло с полукруглыми, как днище лодки, боковинами.
— Такая медлительность во всем, великий Род! Миг за мигом уходит понапрасну. Чем я занят?
Последнее замечание при таких обстоятельствах звучало особенно потешно, но никто не ухмыльнулся; напротив, и Анюта, и пигалики глядели на старика озадаченно. Видохин вызывал жалость: обрюзгшее, покрытое седой щетиной лицо утяжелилось, до грязного пола провисли непомерно широкие рукава. Дорогой, куньих мехов плащ ученого, крытый зеленым бархатом, невообразимо истрепался. Первоначальное состояние бархата можно было угадать только по сохранившимся более или менее где-то под мышками и на спине местам. Мех облез, ткань прохудилась, изъеденная жжеными и ржавыми пятнами, засалилась на груди, как броня.
— Так вот умер Новотор Шала, ничего не достигнув, — проговорил Видохин, не замечая собеседников. — Его единственное создание — а что еще? — этот мальчишка, щенок Юлий! Щенок предал его на второй день после смерти учителя — женился! Злая насмешка над учением и жизнью ученого! Жаль, что Новотор уже не может этого увидеть! Он получил бы хороший щелчок по носу!
В неловкой тишине, наставшей после обращенной в никуда жалобы, заговорить должен был именно Черних. И он заговорил — с тем плохо прикрытым самодовольством, какое Золотинка от него и ожидала.
— Вы, люди, — начал Черних, пытаясь придать чересчур отчетливому и чересчур жизнерадостному голосу нужное смирение, — очень уж озабочены смертью. Она так пугает вас, потому что каждый из людей чудовищно одинок.
Золотинка покосилась на Буяна: он потупился, никак не выражая отношения к словам товарища.
— Вздор! — встрепенулся Видохин. — Я не боюсь смерти! Это вы боитесь, что я сдохну, прежде срока от вас сбегу! Я должен вам одиннадцать фунтов золота.
Черних неловко усмехнулся, Буян начал краснеть.
— Не сказать, чтобы мы были в равном положении. Глядите: если я получу, то все. Если получите вы — всего на всего одиннадцать фунтов золота. Вечность против одиннадцати фунтов! Не равные ставки! — он захихикал, обнажая пустой рот с изъеденными духом кислоты зубами.
Скоро, однако, смех иссяк и обратился в подавленность, старик пробормотал сам себе:
— Если успею…
Желая оставить тягостный предмет, волшебница вспомнила Золотинку:
— Так что же ищущий мальчик с необычным именем Люба отыскал в таком скучном труде, как сочинение приснопамятного Льва Антожимина? Прочти нам.
Золотинка послушно взялась за отложенную было книгу:
— Знающий не говорит, говорящий не знает.
При легких звуках прозрачного голоса Видохин насторожился:
— Ты кто такой?
— Меня зовут Люба. Вообще-то я пришла… хотела видеть Буяна.
— Что несет этот мальчишка? — Видохин повернулся к волшебнице.
— Девушка, — поправила Анюта, не спуская с Золотинки взгляда.
— Вздор! Пустяки! — отрезал Видохин. — Штука в том, что я прошел мимо… обок, вскользь. Нужно возвратиться и поискать. Так бывает: десять раз ты прошел, а вот она лежит — истина! Нового ничего не будет, все уже сказано, только найти. — Обтянутая черным рука его выскользнула из опадающего рукава и потянулась пальцем к Золотинке. — Сорок лет назад я прочел это: знающий не говорит, говорящий не знает! Озарение! Вспышка! Я дрожал в ознобе, я понял, как мир устроен. А ты, испытал ты потрясение? Отвечай, мальчишка!
— Нет, — созналась Золотинка.
— С тобой покончено! Тебе больше незачем жить! Сколько бы ты еще не прожил: десять лет или сто, каждый прожитый час будет напрасной тратой божественного дара! Ты дурак. — Речь Видохина обрела стремительность, старческий затруднительный дребезг сгладился страстностью. Он пытался пристукнуть подлокотник кресла, но тяжелый рукав шубы, взметнувшись, поглотил порыв. — Вот когда я это понял — сорок лет назад! Истина не для всех! Дважды и трижды говорю тебе: оглянись через плечо, прежде чем приступить к священнодействию! Сорок лет назад я замкнулся и ушел. Ни разу с тех я не ступил в сторону и не отклонился с пути. Я не знал жизни. Не знал наслаждения, не ведал радости, не ведал тоски — шаг за шагом приближался к открытию. Остались последние полшажочка, и вот — не успеваю… Сорок лет назад я запечатал бутылку сладчайшего вина, поклявшись открыть ее, когда найду камень. Вот она стоит — нетронутая бутылка уксуса. — Обожженный палец с широким ногтем указал вверх, под потолок, где темнел на полке покрытый жирной копотью сосуд, лохмотьями пушилась и висела на нем сажа. — Любомудрый камень откроет мне внутреннее зрение, снимет покровы с небесных тайн, и распахнется беспредельный окоем вдохновенного знания. Наконец, я получу назад жизнь, счастье и наслаждение — все, что отдал за вечность!
Волшебница слушала, склонив голову, и опускала пальцем чашу весов, с бездумным упорством раз за разом пытаясь вернуть им утраченное равновесие.
— Беда, может быть, в том, что мы плохо представляем себе, что именно ищем, — сказала она, ни к кому не обращаясь.
— Чушь собачья! — фыркнул Видохин, запальчиво вскинувшись. Несмотря на блуждающее возбуждение, которое заставляло его меняться в лице, растерзанный множеством одновременно стеснившихся, отрывочных и не всегда уже поддающихся опознанию мыслей, старик все же осознавал происходящее вокруг него достаточно полно.
— Знаете что, — начала Золотинка, воспользовавшись заминкой: Видохин молчал, Анюта и пигалики не спешили говорить, опасаясь нарваться на грубость, — знаете, Видохин, давайте я вам, может, помогу.
Жалко ей было старика и стыдно за свою выходку с книгой, которая, как ей казалось, подняла в старом ученом желчь и досаду всех жизненных разочарований. Видохин только многозначительно хмыкнул, услышав предложение помощи от щенка. Но Золотинка ведь еще не все сказала.
— Попала мне тут как-то в руки одна такая штучка. Волшебная, я полагаю. — Золотинка ни на кого не глядела, уставившись под ноги. — Занятная штука. Но, кажется, она мне больше не понадобится. То есть определенно не понадобится. Она мне уже ни к чему. А вам, Видохин, может, и пригодится. Я вам отдам, может, толк и выйдет.
Она достала хотенчик, жирноватого блеска рогульку со следами собачьих клыков. Пигалики переглянулись. Они уже знали, что это такое, догадывались. Конечно же, они располагали подробным отчетом о приключениях хотенчика на войсковом круге.
— Эта штуковина, — храбро продолжала Золотинка, — показывает желание. Так я слышала. Она ведет туда, где находится предмет твоих помыслов. Так я это понимаю, хотя, наверное, не всегда можно сообразить, почему и куда она привела. Где и как может осуществиться твое желание, не всегда угадаешь. Да и желание-то ведь не всегда понятно. А вот эта штука знает, такая у нее служба. Вот вы, Черних, например, чего хотите? Вы знаете, чего хотите, и можете определить это одним словом?
— Безусловно, — отвечал он без колебаний и даже как будто с пренебрежением.
— Что же?.. Не сейчас, не в этот миг, я говорю не о преходящих, обыденных желаниях, а о том, что складывает и задает направление жизни.
— Разумеется! — отмахнулся от подсказки Черних. — Я ищу подлинного знания.
— Вы в этом уверены? Вы уверены, что это и есть ваше глубинное, наполняющее всю жизнь желание?
Настойчивость девчонки должна была бы показаться Черниху обидной, если бы он мог усомниться в себе, но он только пожал плечами и снисходительно усмехнулся.
Золотинка кивнула в знак того, что признает за собеседником естественное право на уверенность. Она разжала руку, и хотенчик без промедления рванул повод, указывая через стены и пространства в сторону Новых палат.
— Откуда это у вас? — строго спросил Буян.
— Можно сказать, совсем случайно, — ответила Золотинка, лишь немного покривив душой. И сразу переменила разговор: — Ну, а вы, Видохин, как вы определите свое желание?
Видохин отвечал сразу, что говорило о необыкновенном внимании, с каким он следил теперь за гостьей в шутовском наряде.
— Вот, — сказал он, указывая на закопченную стену вокруг очага и под лестницей. — Вот мое!
Золотинка пригляделась. Налет сажи испещряли хуже и лучше проступавшие на камне царапины: круги, угольники, замкнутые и разомкнутые черточки.
Простой круг означал золото, но золото выражалось также множеством других знаков: овалами, усиками, ресничками, разобраться в которых было невозможно из лихорадочного способа, каким наносились повсюду знаки. Свежая копоть покрывала вчерашние откровения, один слой записей безвозвратно уходил под другой, пока сажа не начинала обваливаться пластами. Намеками проступали указания на золото облегченное, золотой глёт, золото обожженное, позолоченное, шафранное, музыкальное, потогонное, питьевое — все мыслимые виды золота, которые, составляя иерархию соподчинения в отношении к единственно истинному, червонному золоту, сами являлись пределом совершенства для остальной природы. Железо и свинец, известь и ртуть — все что только наполняло природу, было лишь прахом на пути к золоту, вершине всего сущего. Высшим выражением пути был дух золота. То есть сбросившее с себя вещественную оболочку, законченное совершенство.
И Золотинка безошибочно отыскала сокровенный знак. Знак этот — дух золота — означал бесконечность, нигде не разомкнутая восьмерка. Копоть и сажа оседали поверх вечности, начертанной там и здесь. Тлен поглощал дух. А дух проступал сквозь тлен. Свидетельства великой и бесплодной борьбы на неопрятной стене трогали что-то в душе восприимчивой Золотинки.
— Берите, Видохин, — щедро сказала она и протянула рогульку — старик настороженно принял. — Если то, что вы ищите, вообще существует и его можно отыскать, то эта штука, наверное, вам поможет. Но я ни за что не ручаюсь. Подержите ее хорошенько, пока не пропитается человеческим теплом, пока не проникнется вашими помыслами. Не торопитесь. Придерживайте за повод, если начнет рваться… А вдруг? Вдруг поможет. Попытка не пытка.
— А спрос не беда, — наставительно закончил Черних, обнаружив, что Золотинка самовольно сократила пословицу.
Видохин сжимал хотенчик и молчал, как ребенок, очарованный новой игрушкой, от которой неизвестно еще что можно и ожидать. Впору было заметить: скажи спасибо! Но некому было напомнить ученому правила обиходной вежливости. В глубокой задумчивости глядела на Золотинку волшебница Анюта. И у пигаликов были основания примолкнуть.
— Прощайте, Анюта! — сказала Золотинка, ступая к лестнице. — Я давно вас искала. Да поздно нашла. Поздно. Что теперь? — И она повернулась к тревожно застывшим пигаликам.
— Пойдемте, Буян, у меня к вам дело. У меня для вас кое-что есть, тоже такой маленький подарок. Я покажу.

Золотинка начала спускаться, Буян поспешно за ней последовал. Не обменявшись ни словом, они покинули башню и прошли на нижний двор, девушка подвела пигалика к журчащему в четыре струи источнику.
— Вот там. Внутри вазы на столбе. Достаньте, — сказала она без всяких ухищрений.
Сдержанная повадка пигалика свидетельствовала о сомнениях.
— Высоковато будет.
Она не настаивала.
— Хорошо, — помолчав, согласился пигалик. — Не уходите.
Он удалился, настороженно оглядываясь, и скоро привел засаленного кухонного мальчишку. Разрумяненный, от очага, малец вытер лоснящийся подбородок, снисходительно ухмыляясь, оглядел столб. Буян, равно как и Золотинка, обходился без улыбки. Пигалик оставался удручающе строг, когда, сорвавшись со столба, мальчик плюхнулся в водоем под неизменно поливающую струю и когда повторил это — с не меньшим шумом и брызгами. Буян не выказал одобрения, когда мальчик, отыскав для ноги опору, вскарабкался вверх и с дурашливым воплем извлек груду тряпья.
Раскрывшись в полете рваным крылом, платье накрыло пигалика. Он сбросил рванье с головы, скомкал и огляделся. Взгляд его, не обещавший новых развлечений, остановил начавших было собираться зевак.
Тоненький шут с черной харей и нахмуренный пигалик нашли уединение в неглубокой выемке там, где крепостная стена смыкалась с нависшим утесом. Золотинка дала пигалику время самым тщательным образом исследовать обноски.
— Месяца не будет, как это платье забросила сюда Золотинка. Да, та самая. При мне забросила, — сказала она, когда Буян удовлетворился осмотром.
— В чем же Золотинка тогда осталась? — спросил пигалик, не замечая двусмысленности вопроса. И потом расправил лохмотья, встряхнув за плечики, и как бы невзначай примерил их взглядом на Золотинкин рост.
— В чем осталась, в том и осталась! — резко отвечала, защищаясь, Золотинка. — Я едва узнала ее при свете факела, ночью. Побитая какая-то, не в себе. Не знаю. Не мое это дело. А подменка была: серое платье, простое, и вроде как накидка до колен из грубой крашенины, синяя с коричневым.
— При свете факела не трудно ошибиться и в синем цвете и в коричневом, — заметил пигалик, выслушав доносчицу. Он принялся сворачивать лохмотья — с обстоятельностью и тщанием, которых ожидаешь от пигалика берется ли он за огранку алмазов или прибирает тряпки. — Если я правильно догадался, вы хотите получить награду.
— Не стану скрывать. Хочу.
— В полном объеме вряд ли. Наводку вы дали существенную, однако тысяча червонцев за не слишком большую кучу отрепьев много, согласитесь. — Он говорил бесстрастно, избегая всякого личного, живого чувства. — Обратись вы с этими тряпками к старьевщику, вы могли бы поладить с ним на пяти грошах. Мы дадим шесть. Торговаться у нас не принято.
— Не трудно сообразить, что я-то и есть та самая Люба, которая приютила Золотинку. А в благодарность за гостеприимство она положила глаз на Лепеля, моего дружка. Потаскуха она, вот кто!
— Десять грошей, — сказал Буян. В разительном соответствии с издевательским смыслом сказанного в уголках рта таилась печаль.
— А если я научу вас, как поймать девку?
— Научите. — Он неопределенно хмыкнул, без нужды переминая лохмотья.
— Нужно разыскать Поплеву. Если можно — найдите! Ведь с Поплевы все началось: Рукосил захватил Поплеву и спрятал, а Золотинку послал искать. Это была ловушка. Потому что он знал, что Золотинка будет искать и не найдет. А если искать не станет, то, значит, как раз и попалась — попала во власть к Рукосилу. Он поставил ее перед таким выбором, что и так она проиграла, и так. И вот, когда вы разыщите Поплеву… — Пигалик застыл во внимании. — Если спасете… она сама к вам придет.
— Почему вы думаете, что придет?
— Могут пигалики разыскать человека, если чародей обратил его и спрятал?
— Пигалики все могут.
— Спасите Поплеву, и она придет к вам сама.
— Как ваше имя? — ясно и строго посмотрел он.
— Золотинка.
Буян вздрогнул, хотя, разумеется, того и ожидал. Свернутое платье в его руках распустилось до земли.
— Приговор не может быть отменен, — прошептал пигалик.
— Да.
— Знаете, что вас ждет?
— Да.
— Смертная казнь.
— Да.
— Приговор не подлежит никакому сомнению.
— А если я оправдаюсь?
— По этой статье нельзя оправдаться. — Лицо пигалика выражало несчастье.
— За что меня осудили?
— Невежество с особо тяжкими последствиями. Статья двухсот одиннадцатая, часть третья.
Золотинка спутала пальцы… Буян не говорил понапрасну: по такой статье нельзя оправдаться. Оправданий нет.
— Я… вы… мы не можем принять предложения. Нет. Мы обязаны захватить преступницу немедленно по обнаружению — это мой долг. Без всяких условий. Как я смогу объяснить…
— Вы влиятельный член Совета восьми, — быстро, так быстро, что в голосе прорезалась враждебность, сказала она.
— С чего вы взяли?
— Вы сами сказали. При первой встрече.
Пигалик задумался. И у Золотинки тоже не было ни малейшего желания говорить. Наконец, он нарушил молчание:
— Все равно… нет…
— Вы имеете право принять решение самостоятельно, — перебила она его почти наугад.
Он не стал возражать.
— Вы действительно запускаете искрень по своему желанию? Когда хотите? Сейчас?
— Да.
Буян был отчаянно бледен.
— Это только усугубляет ваше положение, — прошептал он. — Я не могу вас спасти. Никто не может. Приговор будет вынесен и исполнен.
— И я, — сказала Золотинка, сглотнув слюну, — я хочу получить награду.
— Какую? — раздавлено пробормотал пигалик.
— Которая обещана доносчику.
У него хватило самообладания кивнуть.
— Тысяча червонцев. Пусть их отдадут Поплеве, когда найдут. Только не говорите, что за деньги.
— Хорошо. Он их получит. — Пигалик опустил глаза.
— Можно включить в договор волшебника Миху Луня? Он захвачен Рукосилом вместе с Поплевой.
— Разумеется, мы будем искать и Миху.
— Тогда все. Спасите Поплеву и я к вам приду.
— Мы будем искать. Но… Исполните вы обещание?
Золотинка вздохнула неполной грудью, недобрав воздуху, и заставила себя произнести:
— Да. Исполню… — Губы ее и подбородок начинали подрагивать. — Исполню я…
— Откройте лицо, — сказал пигалик глубоким грудным голосом.
Золотинка убрала безобразную харю, откинула на сторону и придержала.
Искусанные губы алели. Буян глядел, словно затягиваясь, поглощая этот бледный чистый лик… Более несчастный, чем отважный… Утягиваясь встречным взглядом, забылась и Золотинка.
Вдруг, как это бывает у детей, слезы брызнули у пигалика из глаз — сразу переполнили глаза и полетели брызгами. Ссутулившись, он разревелся, растирая влагу ладонями, всхлипывая и вздыхая.
Золотинка поняла, что приговор действительно нельзя отменить. Но не могла плакать.
— Подождите, — пробормотал пигалик, напрасно пытаясь справиться с рыданиями, — подождите… Нужно письменное соглашение… Подождите…
Слезы душили пигалика, он стихал и срывался в плач. Что могла сказать ему Золотинка? Ничего она не сказала. Влиятельный член Совета восьми безутешно рыдал над грудой ее обносков.
— Бумага у меня есть, — вспомнила Золотинка. Неловкими пальцами полезла в поясную сумку. — Вот! — развернула лист, несбывшееся письмо.
— Вы не раздумали? — шмыгая носом, спросил он.
— Я не раздумала.
— Вы можете еще бежать… я же не буду хватать вас тут прямо в толпе. У вас будет полчаса, чтобы оторваться от преследования.
— Я не раздумала.
Буян не настаивал, он коротко, поверхностно вздохнул, пытаясь с собой справиться. Одна и другая капля звонко пали на подрагивающую в руках бумагу. Буян тупо перевернул листок, обнаружив ни к чему не ведущую надпись «Здравствуй, Юлий милый!» Обратная сторона, совершенно девственная, отняла у него не меньше времени, чем лицевая.
— Мое почтение, Видохин! — вздрогнул он, вдруг изменившись лицом, когда оторвался от бумаги.
Между повозок с вызывающей одышку поспешностью пробирался старый ученый. Скоро стало понятно, кто же привел его в это уединенное место: хотенчик тянул его за собой на короткой привязи, как ищейка. Не рассчитывая угнаться за рогулькой, старик предусмотрительно захлестнул повод на запястье, так что хотенчик с силой увлекал Видохина. Лицо его оросилось потом, он глотал воздух, разевая полый, беззубый рот.
— Мое почтение, Видохин! — еще раз сказал Буян, отстраняя Золотинку в бессознательном побуждении прикрыть ее собой.
— Мое почтение, Видохин! — бессмысленно повторил вслед за пигаликом и сам Видохин. Он принужден был приостановиться и напрячь руку, чтобы хотенчик не ткнул Золотинку.
Оставалось только гадать, как это Видохину удалось пройти с верхнего двора вниз с этим чудом на веревочке и не вызвать смятения в праздношатающихся толпах. Верно, растрепанный, в нелепой шубе Видохин гляделся престарелым шутом, а волшебство принято было за не слишком занимательное представление — ловкость рук. На счастье, действительно чудом! Видохин не привел за собой хвоста ротозеев.
Словно невзначай он шагнул в сторону, укоротив еще больше повод, зашел с другого боку — из любого положения хотенчик тянул к Золотинке. Присутствие Буяна мешало Видохину выразить всю меру возбужденного любопытства, он тяжело приплясывал и, верно, воображал себя изрядным ловкачом на том основании, что удержался от естественных вопросов, которые должны были у него возникнуть. Золотинка неловко сторонилась хотенчика, захваченная врасплох не меньше, чем Буян, который прикрыл ладонью заплаканные глаза. Если Видохин ни о чем не спросил Золотинку, то и Буян, в свою очередь, не замечал поведения летающей рогульки.
— Вот, — принужденно сказал Буян, показывая Видохину бумагу. — Нам нужно кое-что записать. Небольшая сделка.
Видохин зачем-то перенял лист — левой рукой — и дико на него глянул.
— Я честный ученый! — объявил он затем, рассеянно комкая лист, чтобы сунуть его в карман.
— Мы искренне вас уважаем! — заверил Буян.
— Никто не посмеет упрекнуть меня в научной несостоятельности! — запальчиво заявил Видохин, бросая пронизывающий взгляд на черную Золотинкину харю.
— Несомненно, — согласился Буян. Может статься, он не проявил бы такой растерянности, если бы не та глубокая слабость, которая считанные доли часа назад заставила его рыдать. Глаза пигалика оставались красны, он говорил трудным голосом, прерываясь для подавленных вздохов.
— Вы продаете или покупаете? — Видохин внезапно обратился к Золотинке.
— Покупаем, — вздрогнула она. — И продаем.
— Если надо что-нибудь купить или продать…
— Мы искренне вас уважаем, — некстати повторил Буян.
— …У меня в мастерской вы найдете перо и чернила.
— Вряд ли это будет удобно.
— Никакого беспокойства — совершенно! — Видохин отер лоб, неосторожно распустив при этом повод хотенчика.
Почти без разбега, в упор хотенчик пребольно тюкнул Золотинку в висок. Девушка шатнулась, Видохин ахнул, дернулся перехватить рогульку и, без заминки переменив намерение, внезапно и грубо, с блеснувшим в глазах исступлением цапнул в двух местах красное сукно куколя — рванул его на себя, когда Золотинка отчаянно подалась назад. Харя тоже остались у Видохина, девушка ударилась спиной о стену — стриженное золото рассыпалось — она схватилась за голову, руками в жаркое пламя.
— Золото! — выдохнул Видохин. И повторил с ошеломленной замедленностью: — Золото… Что я… это ж и есть дух золота. Снизошедший на землю в обличье прекрасного отрока дух золота. Как было предвещено. Прекрасный, как весеннее утро, отрок.
— Отроковица, — угрюмо поправил пигалик. — Как весеннее утро и все такое — отроковица. Дева, если на то пошло.
— Чепуха! — отрезал Видохин. Он пребывал в каком-то восторженном умопомрачении. — Летучее женское начало — дух золота?! Невозможно! Это противоречит всем канонам учения о круговороте веществ. Мальчик.
Осатаневший хотенчик рвался и скакал на поводе, Видохин, едва замечая эти пляски, бессознательно заматывал, однако, повод, укорачивая и путая его вокруг запястья при новых рывках рогульки.
— Встань, мальчик! Восстань, великий отрок, озаривший закат моей жизни. Я преклоняю колени в знак повиновения, как жалкий послушник, склоняюсь перед тобой. Свершилось!
Не замечая собственной грузности, Видохин опустился наземь, а Золотинка и так стояла, так что «восстать» больше этого уже не могла. Встревоженный взгляд окрест убедил ее, что в закутке между крепостной стеной и выступом скалы не было пристрастных свидетелей внезапному пожару ее волос, кроме пигалика и старика.
— Честное слово, Видохин, мне жалко вас огорчать, — пробормотала она. — Верните личину.
— Видохин, ты ошибаешься, — сказал Буян. — Это обыкновенное волшебство, дух золота тут вовсе не причем.
Старик лишь зыркнул в сторону и тотчас же обратил полный восторженного умиления взгляд к Золотинке:
— Пигалики купили дух золота? За сколько? Я дам больше!
Это было уже сущее безумие: богатства пигаликов вошли в поговорку и нужно было совсем потерять голову, чтобы возыметь намерение перехватить у них товар.
— Видохин, вы ошибаетесь, — сухо повторил Буян.
— Они уроют тебя в землю, — понизив голос до страстного шепота, продолжал свое старик. — Принесут тебя в жертву, чтобы восстановить истощенные выработки.
— Гнусная ложь! Наговор! — возмутился Буян. — Пигалики никогда не знали человеческих жертвоприношений, мы не орошаем горные выработки кровью невинных младенцев, как твердит невежественная молва! Стыдитесь, Видохин, вы честный ученый!
Видохин оставался невменяем, для доводов разума недоступен и едва ли слышал. Оставив надежду вразумить старика, Золотинка без лишних слов потянула на себя куколь. Кажется, это был единственный способ добиться толку — не вступать с Видохиным в объяснения. Она пристроила личину на место, одела куколь и тем вернула себе отчасти душевное равновесие.
— Значит, договорились, Буян, буду ждать известий.
В ответ он протянул ей простенькое оловянное колечко:
— Держите при себе, это почтовая метка. То есть по этому колечку наши письма сами найдут вас и опознают.
— Спасибо, — молвила Золотинка.
Стоя между собеседниками на коленях, Видохин испытывал муки ревнивца, на глазах которого любовники изъясняются на понятном только двоим языке. Он забыл встать, хотя исковерканные подагрой колени болезненно ныли. С невольным бессердечием Буян и Золотинка не замечали старика, переговариваясь через его голову.
— Надо торопиться, я ухожу, — сказала Золотинка, — больше меня здесь ничто не держит.
— Чем скорее вы покинете Каменец, тем лучше, это недоброе место и опасное.
Видохин глухо застонал.
— Письменный договор… Мы остались без договора, — спохватилась Золотинка.
Несколько замявшись, — он не избежал сомнения — Буян с подкупающей искренностью объяснил:
— Если вы не появитесь по нашему зову, отсутствие письменного соглашения будет некоторым оправданием.
— А вы? — быстро спросила Золотинка.
— Надо думать, ничего более тяжкого, чем служебное расследование мне в этом случае не грозит. Я думаю, во всяком случае.
— Но все же лучше договор, — сказала она.
— Нет уж, — отступил Буян, открещиваясь и руками. — Не теряйте времени!
— Спасибо, Буян, — снова сказала Золотинка.
— За что спасибо? — Глаза пигалика стали еще больше. С судорожным всхлипом он отвернулся, как ударенный.

Да и у Золотинки не хватало сил для рассудительной беседы, единственное спасение оставалось бежать. Кинувшись уже к повозкам, которые преграждали выход на площадь, она вспомнила крепко намотанный на руку Видохина хотенчик и запнулась. Видохин поднимался, с усилием опираясь руками о колено, искаженное лицо его, лицо твердого в безумстве человека, не оставляло Золотинке надежды — пойдет до конца. И она отказалась от мысли вернуться для объяснений, но убавила прыти, понимая, что как ни беги, от такой ищейки, как хотенчик, не скроешься. Явилось простое хотя и не безупречное во всех смыслах решение: вывести Видохина за собой из замка в глухую пустошь и отобрать у него рогульку — хитростью или силой безразлично. Она перестала спешить и, не оборачиваясь, различала за спиной измученное дыхание — старик догонял. Видохин, впрочем, по собственным соображениям избегал громких недоразумений и огласки, он только невразумительно причитал, пытаясь привлечь внимание божественного отрока. Золотинка не откликалась.
Свободную от повозок и лошадей середину двора между кострами и бочками захватила разнузданная толпа дикарей, потрясавших плетенными щитами. Они горланили и вопили, возбуждая в себе боевой дух, хотя и не ясно было, с кем собираются воевать, потому что скопища крепко упившихся ратников не способны были к сопротивлению. Золотинке удалось спуститься к воротам замка, избежав значительных столкновений с дикарями, которые походя замазали ее дегтем и сбили с ног, но не стали удерживать в неволе. Хуже пришлось Видохину. Путь его сквозь толпу полуголых людей был отмечен завихрениями взлетающих рук и грабель, хохотком и жестокосердными криками; старика приволочили и понесли в согласии с обозначившимся движением всей оравы к проезду на верхний двор.
Золотинка подождала Видохина возле цепных вертлюгов, чтобы не давать ему повод использовать у всех на виду хотенчика, и, когда разудалая гурьба исторгла несчастного из себя, больше не медля, ступила под темные своды ворот. Несколько основательно пьяных стражников не сделали ни малейшей попытки задержать беглянку, но дальше, впереди, где сквозил обрисованный сводом свет, на мосту, можно было видеть огромную собаку, которая неспешной трусцой возвращалась в замок…
Плотная черная шерсть создавала ощущение провала, при первом взгляде собака представлялась большущей черной дырой, кляксой на продольных досках моста… Золотинка внутренне съежилась, оглядываясь, где спрятаться. Но Зык уже зарычал и бросился скользящими прыжками вперед — Золотинка вжалась спиной в стену.
Пес резко остановился, расставив лапы, как при внезапной сшибке, на загривке вздыбилась шерсть. Золотинка вспомнила о кинжале, но не осмелилась взяться за рукоять — Зыку достаточно было скакнуть, чтобы хватить руку пополам прежде, чем Золотинка достанет оружие. Огромный, по грудь девушке зверь рычал, не сводя горящего, осознанного в своей злобе взгляда.
Обмирая, спиной в стену, она сделала все же крошечный шажок — Зык оглушительно рявкнул, железный звон лая отдался под сводами. Слышался пьяный смех — это потешались над испуганным шутом стражники.
Кое-какой народ, два-три человека, пробиравшихся по мосту, остерегаясь встревать в непонятную заваруху, напряженно всматривались и, похоже, не имели ни возможности, ни действительного желания оказать помощь. Спасение пришло с другой стороны.
— Кыш, негодная тварь! — раздался визгливый голос, который показался Золотинке слаще пения. — Оставь отрока, брысь! Пошел! — бесстрашно и безрассудно вопил Видохин, замахиваясь на сторожевого пса хотенчиком, как на какую шкодливую дворняжку. От беспримерной наглости старика Зык опешил — в толк не мог взять, что эта пляска значит. Но и Видохин в горячечно распахнутой шубе дрогнул… Огромное узкое тело поджалось, Зык напружился, жесткий, как перекрученные канаты, — Видохин в новом припадке раздражительной храбрости швырнул в голову псины короткой палкой.
Палкой этой был обмотанный хвостом хотенчик.
Видохин стоял подальше Золотинки, хвостатая палка шаркнула мимо нее в воздухе — Зык отпрянул. А палка, которая в действительности была хотенчиком, резко замедлившись на лету, словно в невидимых тенетах, немыслимо кувыркнулась и вильнула вспять — к Золотинке. Обманутый Зык щелкнул клыками, шарахнулся и, потрясенный до глубины собачьей души, прыжком перехватил убегающего хотенчика; при этом он наскочил всем телом на девушку, которая готовилась уж было броситься к мосту. Встречный удар не сбил ее с ног, но оглушил, Зык ерзнув по стене боком, грохнулся наземь.
Все это множество событий смазалось в круговерть, Золотинка не успела опомниться, как обратилась в бегство. Зык наскочил на плечи, и опять все кончилось столкновением: от удара в спину перехватило дух, подбитая сзади, Золотинка клюнула, единым духом пролетела шага три и чудом устояла, проделав несколько бегучих шажков на полусогнутых. Со знатной поддачей она мигом, не касаясь, кажется, земли, проскочила двор и врезалась в толпу дикарей.
Здесь и нашла она передышку. Пока, совершенно ошалев, она пробиралась между полуголыми людьми, где-то сзади дикари колошматили Зыка граблями и корзинами. Озверелый, помутившийся злобой пес рычал и катался, не выпуская палки, — страшный в бессильной ярости; по сторонам ощерившейся морды мотался размочаленный пояс и торчало покрытое пеной дерево.
Поток дикарей нес Золотинку крутой дорогой по краю пропасти, она и сама спешила оторваться от Зыка сколько возможно — едва находилась в толпе слабина, устремлялась вперед. Так она очутилась в первых рядах наступающего воинства и под боевые кличи вломилась на верхний двор.
Отступив за круглый водоем, рядами выстроился неприятель — это были Лепелевы чудовища, головогрудые, ракорукие и птицерыбые уродцы, вооруженные самым устрашающим образом вплоть до боевых сковородок. По окраинам площади в раскрытых окнах строений, на гульбище Новых палат, предвкушая ратоборство, теснились зрители.
Сразу за выходом из подземного хода наступающая орда развернулась лавой и Золотинка ускользнула, она очутилась у подножия башни Единорога в относительном затишье. Приоткрытая красная дверь подсказала дальнейшее. Золотинка проникла внутрь, не отдышавшись, с отчаянно дрожащим сердцем подтащила к бойнице пустой ящик и взобралась.
Узкая щель в камне давала плохой обзор: кусочек мостовой перед башней и часть площади, где чудовища заполонили подъем в несколько ступеней, справа виднелся край круглого пруда, а сзади замыкала зрелище церковь и краешком угловатое здание Старых палат.
Волной вознесся рев глоток, строй чудовищ дрогнул, они устремились навстречу противнику, и все смешалось под стон и треск деревянного оружия, в ход пошли чудовищные когти и клювы.
Несколько отдышавшись, Золотинка решила, что надо выждать Зыка, дождаться, чтобы пес миновал башню и затерялся в толпе, а тогда оставить укрытие. На худой конец, если с Зыком ничего не проясниться, отсидевшись малую долю часа, прорываться наудачу.
Поднимаясь на носки, чтобы глубже засунуться в бойницу, Золотинка приметила Видохина. Измученный старик плутал среди осатанело метущихся дикарей, на ногах он держался нетвердо и с болезненной гримасой растирал грудь; иногда озирался, вытягивая шишковатую, на короткой шее голову, но в сторону башни, где притаился божественный отрок, так и не глянул. Недолго заставил себя ждать и Зык; потрепанный, всклокоченный пес по-прежнему держал в пасти хотенчика, бег его был неровен, он блуждал, искательно кидаясь из стороны в сторону. В лице Видохина изобразилась нечаянная радость.
— Ах ты, гадкая псина, безобразник! Ну-ка иди сюда! — вскричал старик с замечательной раздражительностью, которая свидетельствовала о пробуждении сил. Золотинка не столько слышала Видохина, сколько угадывала его речь сквозь грохот и вой битвы. Насторожившись, со злобным оживлением кинулся на старика Зык, они сшиблись.
— Отдай сейчас же! — хрипел Видохин, пытаясь ухватить хотенчика — не тут-то было! Но заблуждался и Зык, рассчитывая повалить противника наскоком, — крепко побитый, он не мог справиться с грузным стариком. Во взаимном ожесточении они только хрипели, валили и терзали друг друга без всякого успеха.
— Отдай! Отдай! — шипел, задыхаясь, Видохин. — Не по рылу тебе! Много чести!
Зык вздымался в рост, бодался и наскакивал лапами — Видохин его отпихивал, но не имел ни сил, ни проворства перехватить хотенчика. Визгливое столкновение пришлось к месту среди множества потешных схваток, на которые рассыпалось сражение дикарей с уродами, но внезапно Зык оставил противника, отскочил и, не возобновляя нападения, умчался быстрым галопом в сторону Старых палат.
Обескураженный столь неудовлетворительной победой, Видохин обессилено пошатывался и судорожно, разинутым ртом зевал. Побрел было за псом, натыкаясь на безумствующих повсюду ратоборцев, и передумал, тяжело опустился на камни, округлые бабьи плечи его вздымались.
Золотинка на хлипком ящике в нерешительности переминалась: выскочить из башни и бежать в наглую мимо Видохина, лишенного теперь волшебной ищейки, или немного выждать в надежде, что он освободит дорогу? Необходимость сторожить случай удерживала девушку от соблазна подняться наверх, чтобы проведать не здесь ли еще Анюта.
Она упустила и ту, и другую, и третью возможность: прошло не много времени, как с неизменной палкой в зубах возвратился Зык. Пес призывно оглядывался, а позади властно рассекал толпу ратоборцев конюший Рукосил. Серо-синие цвета его одежд напоминали своими жемчужными переливами играющий блеском булат; туго обтянутые атласом по самый пах ноги его с мощными играми несли конюшего молодо и живо, казалось, он едва не подскакивал от нетерпения. Рукосила сопровождали шутовской царь Лепель, скинувший лишние одеяния, — точно ли это был Лепель? — и тот самый тонконогий человечек, которого звали Ананья. Всего их было пятеро: чуть отстав, следовали двое кольчужников при оружие. Зык забежал вперед, злобно боднул Видохина и тотчас его оставил, метнувшись было к башне.
Вздорная собачья натура помешала Зыку довести начатое до конца, если учуял он Золотинку, не задержался лишнего мгновения, чтобы привлечь хозяина, и с неутоленной мстительностью бросился обратно на Видохина, который по крайней телесной слабости впал в малодушие и только прикрывал голову полой шубы.
— Фу, Зык, фу! Не приставай к ученому! — Рукосил поймал собачий загривок, оглядываясь среди всеобщего безобразия, среди воплей, скакания и кривляния. — Что с тобой Видохин? Нельзя столько пить!
Не понимая, зачем привел его сюда возбужденный Зык, — Видохин сам по себе ни слишком занимал Рукосила — он ловко ухватил хотенчика и потянул, пытаясь вывернуть из клыков.
— Так откуда это у тебя, псина? Откуда? Не балуй, отдай!
Псина, казалось, заупрямилась, но Рукосил не придавал этому поначалу значения; выворачивая и перетягивая палку, он бросал по сторонам ищущие, пытливые взоры. Однако собака начинала сердить хозяина. Деланное благодушие изменило ему, Рукосил изловчился садануть ногой поджарое брюхо и, когда Зык взвизгнул, мгновенно взбеленился, повалил пса на бок и принялся топтать уж без всякой жалости, холеное лицо его исказилось. Зык бился гибким змеиным телом, ощерившаяся пасть окрасилась розовой пеной, но палку с непостижимым упрямством не отдавал. Забитый до помрачения, пес слабел, метания походили на смертную дрожь, он сучил лапами и почти не пытался подняться. Хозяин, ухватившись за палку, безжалостно елозил собачью морду о камни — а пасть свело судорогой.
Притихли и подобрались в угодливой готовности тонконогий человечек с Лепелем, однако остерегались соваться под горячую руку. Лепель подергивался от возбуждения и это мешало ему следить за Видохиным, тонконогий ничего не упускал. На его предостерегающий окрик Рукосил бешено оглянулся и бросил недобитую собаку тотчас, едва увидел, что Видохин пытается улизнуть.
Все устремились к башне.

Прикованная ошеломительным зрелищем к бойнице, Золотинка упустила время, чтобы присмотреть себе убежище. Выбирать не приходилось. Рядом с ящиком высилась узкая корзина в рост человека; Видохин уже толкал дверь, и Золотинка впопыхах, не имея под рукой подставки, чтобы вскарабкаться на корзину, перевалилась в нее вниз головой — через край и нырнула, чудом при этом не опрокинув. Задерживаясь руками, шумно, как вспуганный зверек, она провалилась донизу, головой в какую-то кислую вонючую стружку, и крепко застряла, подогнув ноги пониже, чтобы они не торчали над обрезом корзины на манер диковинной растительности. Сразу же обнаружилось, что плетенка вся сплошь худая, прямо перед глазами Золотинки — вверх тормашками — зияла порядочная прореха, обращенная притом к стене, так что ничего из происходящего в башне нельзя было видеть. Тогда как другие прорехи, расположенные не столь избирательно, открывали содержимое корзины всякому сколько-нибудь заинтересованному наблюдателю.
В то же мгновение дверь отворилась, Золотинка узнала это по отсветам на стене и замерла, пренебрегая неудобствами положения. Площадные голоса наперебой ломились в башню и заполняли ее изнутри. Дверь снова заскрипела, и отсветы пропали… А Зык остался на улице. Может быть, он не смог подняться. Забыв об опасностях иного рода, не менее, а скорее всего, более грозных, Золотинка находила некоторое утешение в том, что Зык с его собачьим нюхом и волшебная ищейка останутся за стенами башни.
— За тобой не угонишься, Видохин! — послышался возбужденный, с придыханием голос Рукосила. — К чему такая прыть? Ты весь дрожишь? С чего бы?.. Жарковато в шубейке?
Ответ Видохина нельзя было разобрать, а Рукосил устал говорить один, ернический тон неважно ему давался.
— Ты мне ответишь за собаку! — воскликнул он с прорвавшейся злобой.
Все же Рукосил не очень-то представлял себе с какой стороны подступиться, возбужденный столкновением с ополоумевшим псом, он руководствовался запальчивым чувством, а не каким-то определившимся подозрением. Однако не стало дело и за подозрениями, очень скоро положение изменилось и в худшую сторону.
После некоторых отрывочных замечаний, шорохов, перемещений прямо у своих ног (уши оказались возле земли), обок с корзиной Золотинка услышала вкрадчивый, исполненный какого-то въедливого напряжения, даже страстности шепоток, который сразу же вызвал представление о тонконогом вихлявом человечке, столь памятном ей еще по Колобжегу.
— Бумага, мой государь… В шубе. Извольте глянуть.
— И что? — с нетерпеливой раздражительностью отозвался Рукосил.
Тонконогий что-то показывал, потом добавил исчезающий шепотом:
— Здравствуй, Юлий милый!
— Какой Юлий? Ты рехнулся?
Последовал молчаливый шелест, и Рукосил грязно, витиевато выругался — не злобно, а растерянно.
— Это что, у Видохина? — прошептал он. — Старый хрен, причем он тут?
— Позвольте, мой государь, — торопливый шепот Ананьи. — Позвольте еще.
Снова зашелестело злополучное письмо, недописанное и несостоявшееся — одна только ставшая колом строчка: здравствуй, Юлий милый! Впору было зубами скрипеть от собственной неосмотрительности! Как эта бумага перекочевала в карман к Видохину?
— Позвольте, мой государь, — возбужденно шептал Ананья, — смотрите: лист из конторской книги Хилка Дракулы. Возможно последний лист книги. Выработан на бумажной мельнице Меч и черепаха по меньшей мере восемнадцать лет назад.
— Почему ты решил?
— Это лежит на поверхности: разметка свинцовым карандашом: здесь, здесь… вот… Широкие и узкие полосы по очереди. Проколы по краю листа. Это от циркуля, разметка для строк. Хилок не обрезает проколов. Истертый корешок — последний лист. А про бумажную мельницу…
— Хилок? — перебил Рукосил. — Голова идет кругом. Но не Хилок же в любви признавался, ты как разумеешь?
— Думаю, что нет.
— Но старый черт Видохин? А? Что за катавасия? Рука Золотинки?
— Боюсь, что да… Можно предположить, что ее похитили пигалики. И, например, подкинули улику Видохину, чтобы через него естественным путем навести тень на Хилка Дракулу. Украли у него лист.
— Слишком сложно. Ерунда какая-то. Этого я вместить не могу. Слишком. И откуда у Зыка Золотинкин хотенчик, который бог знает когда еще потерял Юлий? Полная загадка. Но чую, мы где-то близко. Очень близко, Ананья. Чем больше путаницы, тем ближе. У меня ощущение, что Золотинка где-то рядом — рукой достать.
Корзина заскрипела, Рукосил, по видимости, на нее оперся и долго молчал после этого. Наконец, он заговорил ровным, обновленным голосом:
— Давно, Видохин, вы с ней расстались?
— Не понимаю, — буркнул старик, — оставьте меня в покое.
— Давно ты расстался с Золотинкой? Иначе ее зовут царевной Жулиетой, что от слова жульничество. Принцесса Септа, если хотите.
— Никого не знаю, — огрызнулся старик, не запнувшись. — Никого из троих не знаю.
Золотинка перевела дух — насколько можно было это сделать вниз головой в трухлявых стружках. От неподвижности шумело в ушах и тяжелело в затылке, она едва замечала это.
— Видохин, я не настаиваю на количестве. В конце концов, меня занимает только одна — Золотинка.
— И такой не знаю.
— А кого ты знаешь?
Недолгая тишина после вопроса завершилась звучным и хлюпким, словно в густое тесто ударом. Видохин сипло всхрапнул, его начали бить, затыкая стон и хрип, не родившееся слово новым ударом. Это длилось недолго, но страшно.
— А кого ты знаешь? — повторил Рукосил звенящим голосом.
— Золотого отрока, — простонал Видохин.
…И потом чужой, безумно посторонний голос, который Золотинка не тотчас и признала.
— Извините, что происходит? Что такое?
Голос этот имел какое-то значение, потому что все притихли.
— Впрочем, я вижу. Излишний вопрос. Позвольте, конюший Рукосил, выразить вам в частном порядке мое возмущение. Мы, пигалики, (Черних — вот кто это был!) не вмешиваемся в дела людей и не имеем права вмешиваться, но как порядочный пигалик я не могу терпеть, не желаю и не стану! Я не потерплю, чтобы эта гнусность происходила у меня на глазах!
— И что же вы сделаете? — спросил Рукосил с вызовом.
— Я немедленно удаляюсь!
— Не смею задерживать в таком случае.
Черних, очевидно, смутился.
— Простите, Видохин, я горячо вам сочувствую! Насилие ужасно меня огорчает, поверьте! Но ничего не поделаешь: закон запрещает нам вмешиваться в междоусобицы людей… Когда пигалики пытаются привить людям свое понятие о чести и справедливости из этого ничего путного не выходит. Вы знаете, вы мудрый человек. Люди сами должны научиться ладить друг с другом, другого пути нет. Простите меня.
— Справедливо, Черних! — насмешливо заметил Рукосил. — Мы и сами разберемся.
— Простите, простите, — повторил Черних. Легкий скрип ступеней поведал Золотинке, что пигалик начал спускаться.
— Да уходите… вам лучше уйти, — измученно пробормотал Видохин. — Я знаю пигаликов, я понимаю… вам нельзя… закон… Приходите, Черних, в другой раз… навещайте.
Черних ответил сдавленным горловым звуком. И мгновение спустя без всякого предварения, внезапным всплеском поднялся шум свалки, грязная брань, крик, возня — слуги Рукосила набросились на Черниха. Скрутили тотчас.
— Преступление! — пресекающимся голосом, задыхаясь, прохрипел Черних. — Вам придется отвечать… нарушение… Каменецкий договор.
— Виноват, обстоятельства сильнее меня. Вам не принят вреда, Черних, не бойтесь.
Снова всплеск шумной возни и, кажется, пигалику забили рот кляпом, он мычал. Рукосил говорил с подчеркнутым миролюбием, в котором, впрочем, достаточно явно сквозила насмешка.
— Пигалики рабы закона, а мы, люди, рабы обстоятельств — каждому свое. Не могу я допустить, чтобы вы тут же за порогом принялись распространяться о зверствах Рукосила. Как только я задам несколько вопросов Видохину и получу удовлетворительные ответы, придет и ваш черед, Черних, получите свободу. И тогда распространяйтесь. Убедительно прошу только (свирепое мычание пигалика) доложить Совету восьми, что у меня не было ни малейшего намерения причинить нравственный или телесный ущерб гражданину Республики. (Презрительное мычание пигалика.) Давление обстоятельств бывает не менее значительно, чем давление закона, вы должны понять. Я свято соблюдаю все положения Каменецкого договора. Вы не ранены. Воротничок оторвался? (Негодующее мычание.) Убытки будут возмещены.
— Вряд ли вы этим отделаетесь! — громко сказала Анюта.
Золотинка чуть не вскрикнула в своем узилище. Стоять на голове было ужасно трудно, она испытывала всевозрастающие муки и закусила губу, чтобы не застонать. Появление Анюты пробудило надежду на избавление.
— Че-ерт! — прошипел где-то рядом с корзиной Рукосил. — Сколько их там? Не башня, а проходной двор.
— Развяжите пигалика, — со скрытым возбуждением в голосе велела волшебница. — Это опасное нарушение Каменецкого договора. И не мучайте старика. Стыдно, Рукосил.
— Да, да, оставьте меня в покое, — простонал Видохин.
Рукосил, как видно, остерегался. Он и вправду не знал «сколько их там» и как долго «они» будут по одному спускаться. Он медлил, суеверно ожидая, что появится еще кто-нибудь. Подручники бездействовали, пигалик оставался связан и нем.
— Я знал, Анюта, что вы здесь, — сказал Рукосил именно потому, что не знал. — Вы прекрасно понимаете, что только чрезвычайные обстоятельства заставили меня прибегнуть к чрезвычайным мерам, которые вызывают ваше неудовольствие. Вы слышали: речь идет о моей ученице Золотинке, она похитила искрень. Лучшая ученица, Анюта, надежда учителя. Я верил, что она будет не то, что я… возвышенная душа, стремление к совершенству. Она будет чище, добрее, могущественнее меня, счастливее, если хотите. И вот — простая воровка. Схватила яркую игрушку, что подвернулась, и бежала. Но судя по тому, что мир еще цел и не сожжен дотла, искрень не очень-то ее слушается, и, верно, она не далеко ушла. Я говорю начистоту, с вами бесполезно хитрить, Анюта. Совершенно случайно в несведущие руки попал искрень. Это большое несчастье.
— Не говорите чепухи, Рукосил, случайно искрень не мог попасть ни в чьи руки. И тем более в несведущие. Искрень не иголка, чтобы закатиться в щель.
— Однако закатился.
— Насколько мне известно, пигалики объявили розыск вашей ученицы чуть ли не два месяца назад. Она уже далеко. Очень далеко.
— У меня есть свидетельства, что близко. Если я представлю свидетельства, вы мне поможете?
— Я?
— Оставим пустые препирательства. Искрень в руках неверной девчонки нарушит установившийся порядок и равновесие сил.
— Не хотите ли вы сказать, что мир выиграет оттого, что искрень из рук девушки попадет в ваши руки? Если уж нельзя его уничтожить, я предпочла бы, чтобы ужасное оружие досталось пигаликам.
— Дура! — прошипел Рукосил на сторону, то есть как раз туда, где корчилась в муках вверх тормашками Золотинка.
Она подумала, не объявиться ли сейчас, торжественно свалившись вместе с корзиной на пол? К этому картинному представлению подталкивала ее тяжесть в голове и надежда на Анюту, с которой Рукосил считался, если судить по тому, как тихо и опасливо шипел он свои ругательства.
— Не стану лицемерить, — громко продолжал он, — у меня достаточно скверная известность. Но, может быть, мировое сообщество выиграет от того, что искрень попадет в наши руки… Мы с вами объединимся, Анюта. Подумайте. Я не предлагаю дружбу навек — сотрудничество с весьма ограниченной целью: обезвредить искрень.
— Начнем с того, что вы развяжите пигалика.
Конечно, они слишком хорошо знали друг друга. Они тянули, перекидывались пустыми словами, за которыми стояла некая иная, ничем не обозначенная разведка и проба сил. Даже Золотинка вниз головой понимала это. Ничего решительного не происходило. Рукосил не ответил, а Анюта начала спускаться с лестницы, может быть, для того, чтобы развязать пигалика собственноручно. Рукосил не вмешивался, послужильцев его и вовсе не было слышно. С площади доносился победный рев: кто-то там брал верх — то ли дикари, то ли уроды.
Если она развяжет пигалика, все кончится хорошо, горячо загадала Золотинка.
Стремительно топотнул человек, в тот же миг другой, и Рукосил отчаянно вскрикнул:
— Руки! Рот! Руки держите!
Золотинкино сердце скакнуло, екнуло, и все было кончено. Рукосил заговорил успокоено, как человек, счастливо избежавший опасности:
— Не давайте ей ничего произнести, ни слова! И руки держите! Каждое слово — заклинание, ваша смерть!
Слышалось напряженное дыхание нескольких человек. Потом стена озарилась трепещущим ржавым светом и Золотинка разобрала произнесенную отчетливым шепотом рядом с корзиной бессмыслицу:
— Топ капо опак пот!
Анюты не стало.
Золотинка почувствовала это всем своим существом. Подручники расслабились, сбросив напряжение, им нечего стало держать — волшебница не упала, не умерла, ее просто не стало в руках. Они заговорил вполголоса, но свободно…
И снова содрогающий сердце, внезапный вскрик, топот, железный лязг, хрип, вой… звучное падение тела. И Рукосил вскричал:
— Болваны!
Поднялся испуганный галдеж:
— Сам же кинулся. Сволочь.
— Мразь, недомерок!
— Лещ скопытился, глянь: зенки выкатил! Все.
— Как развязался?
— Болваны! — повторил Рукосил упавшим голосом. — Это будет стоить войны. Убили пигалика… Он что, мертв?
Кто-то сказал:
— Падаль.
А Рукосил:
— Добейте!
Золотинка не могла зажать уши и потому зажмурилась, когда услышала хруст разрываемой железом плоти.
— Ну, Видохин, ты за все заплатишь!
Где был Видохин все это время?
— Бегом наверх, осмотрите все! Каждую щель! — взвинчено распоряжался Рукосил. — Да шевелитесь, что вы, как клопы в кипятке?! Ананья, ведь это война, пигалики не простят.
— Искрень все спишет, мой государь.
— Искрень! — воскликнул Рукосил в лихорадочном возбуждении. — Да был ли искрень? А? Как не усомниться? Была ли девчонка?.. Видохин, отрок твой был? Встряхните его! Мамот! — Звучная оплеуха. — Видохин, отрока зовут Золотинка, слышишь?
— Никого нет, мой государь! — крик сверху.
— Искать! Как это никого?! Искать, собаки!
— Золотинка. Правильно, его зовут Золотинка, — подавленно проговорил Видохин. Старик был еще жив.
— Это что?
— Договор.
— Какой к черту договор?! Пока что я вижу бумагу из конторской книги: здравствуй, Юлий милый! Это договор?
— Золотинка, он уступил им душу задешево. Золотинка продался пигаликам. А мне достался клочок бумаги — все. Пигалики всегда успевают перебежать дорогу. А ведь я видел его как тебя, Рукосил. Он явился в сиянии эфира, источая нежнейшие благовония Смирты. Я мог коснуться его рукой… Струилось золото волос, разобранных жемчужными нитями. Зеленая листва покрывала прозрачные шелка одежд, чудесная зелень увивала гибкие руки его и стан. Неслышно, легчайшей стопою сошел он с облачка и предстал, нахмурив брови.
— С ума сбредил, — свистящим шепотом заметил Ананья.
— Ну, и что он тебе сообщил, проросший отрок?
— Он прибыл, чтобы изъявить мне порицание. Дух золота, божественный отрок, олицетворение совершенства и красоты…
— Встряхните его, ласково.
Ананья или Мамот ударили старика — суховатый костяной звук, и Видохин отозвался стоном.
— Наверху ни души! — снова объявил голос со второго яруса.
— Болван! — огрызнулся Рукосил.
— Восемнадцать лет назад я продал тебе оптом свое искусство. И был за это наказан: чистое искусство покинуло меня навсегда.
— Растительный отрок передал тебе это важное сообщение?
— Он спустился в мерцающем облачке…
— Ну, дальше! Не тяни!
— Струилось золото волос…
Глухой удар и вскрик.
— …Его увели пигалики, — сипло и невнятно, разбитыми губами, простонал Видохин.
— Кто именно?
— Буян.
— А ты и рот раззявил?
— Красный жених и лилейная невеста… Горючая кровь золотого духа. Два стакана крови божественного отрока хватило бы мне, чтобы зачать любомудрый камень.
— Буян пожалел тебе два стакана крови?
— Не дали.
— Ты просил?
— Я извивался во прахе. Целовал следы его ног.
— Отрока?
— Буяна. Душа золотого отрока в его крови. Пигалики по капле вынут из него душу.
— Когда его увели?
— Вечность прошла и единый миг после вечности. По вашему летоисчислению это час.
— Красный жених и лилейная невеста?
— Горючая вода и кровь золота — вот истинная основа. Сочетать их должным образом. Вот порог вечности, на котором я споткнулся.
— Ты объяснил это все Буяну?
— Да.
— И он пожалел для тебя два стакана чужой крови?
— Увы! Кто его за это упрекнет?
— Вонючий недомерок!
— Красный жених и лилейная невеста должны зачать.
— Я понял… Поставьте эту рухлядь на ноги.
Послужильцы кинулись поднимать Видохина, с немалой возней, шумом и топотом, поставили его, как требовал Рукосил. Полыхнул беспокойный красно-рудый свет. Рукосил принялся шептать, перемежая колдовскую тарабарщину человеческими словами — внезапно упало что-то тяжелое.
— А! — взвизгнул кто-то из послужильцев. — У! — завыл он и выругался.
Золотинка ожидала, что Видохин исчезнет так же, как исчезла Анюта, но он остался. Разве что голос его внезапно, прыжком сместился. Только Золотинка слышала ворчливое дребезжание там, как оно, оборванное на полуслове, продолжалось здесь. То есть у Золотинкиных ног, где у людей головы.
— О! — застонал Видохин. — В омут! Кто огрел?
— Простите, мой государь!
— Собака! — простонал Видохин. — Говорил же, тихонько!
И тут Золотинка поняла, что исчез не Видохин, а Рукосил. Видохин остался и своим дребезжащим, пресекающимся от слабости голосом распоряжался Рукосиловыми послужильцами.
— Ананья, ну как умру? Сердце зашлось… такая боль… Кто так бил?
— Не снимайте шубу, мой государь, — почтительно отозвался Ананья. — Для тепла и для правдоподобия. Ничем нельзя пренебрегать. Недомерки подозрительный народ. Это смелый шаг, мой государь.
— Буду просить два стакана крови золотого отрока. Красный жених и лилейная невеста. Красный жених — это кровь золотого духа… Обнимать колени пигаликов и валяться во прахе, — проговорил, прерываясь стонами, Лжевидохин. — Но так мало времени. Черт! В омут! О!.. Пока недомерки не раскрыли убийства Черниха.
— А зачем им раскрывать?
— То есть?
— Большая ложь надежнее маленькой, мой государь. Нужно перебить человек двадцать своих и тогда поверят, что это был несчастный случай. Только чтобы несчастье выходило за пределы всякого вероятия, что-нибудь совсем непомерное: пожар, землетрясение, мор.
— Удачный набор! Резаная рана от пожара? Или такой мор, что Черних сам на меч бросился?
— Нужны горы трупов, мой государь, чтобы спрятать среди них окровавленного пигалика.
— Ладно, там видно будет. Надо уходить. Засыпьте его мусором, Леща тоже. Затрите кровь. Живее!
— А ключ? Надо запереть.
— Ключ в шубе. Здесь он, у меня в кармане. Уходим, пока не наведались пигалики… Всё. Но что за жизнь, Ананья, я могу сдохнуть в чужой шкуре вместо Видохина… И кто так треснул по голове?
Послужильцы суетились, передвигаясь по башне вприбежку, что-то шумно таскали, волочили, бросали.
— Расходитесь в разные стороны, чтобы не привлекать внимание.
Дверь часто скрипела — они выходили. Последним некоторое время еще пыхтел и причитал Лжевидохин, потом заскрежетал несмазанный замок.

С тяжким стоном обвалив корзину, Золотинка осталась на полу — голова обморочно кружилась. Пришлось заново учиться ходить: поднявшись, девушка натыкалась на бочки и корзины. Дверь оказалась заперта на замок, чтобы открыть его нужен был ключ, оставшийся у Видохина. У Лжевидохина. Золотинка снова взобралась на ящик подле бойницы.
Побоище, похоже, кончилось. Вся площадь была усеяна телами павших, которые валялись там и сям в невероятных положениях с запрокинутыми на голову, перекрученными конечностями; из рваных ран пучками торчала солома, нарисованные рожи на тряпичных головах застыли в выражении зверского оскала. Толпы зрителей, жавшихся прежде по окраинам площади, бродили теперь среди поверженных кукол, однако в этом разброде намечалась определенность: люди поглядывали туда, где скрывалась за толстыми стенами Золотинка. Рассеянный гул площади не подавлял шумной грызни и воплей, раздававшихся у самого подножия башни. Глубже засунувшись в бойницу, Золотинка обнаружила, что Лжевидохин попал нежданно-негаданно в дурацкий переплет, он остервенело бранился, защищаясь от Зыка.
С палкой в зубах злобный пес наскакивал передними лапами и бодался, старик-оборотень по крайней телесной слабости только и успевал закрываться полами шубы. Среди зевак толкались Ананья и Лжелепель, настоящее имя которого, как Золотинка поняла, было Мамот; озадаченные лица Рукосиловых послужильцев выдавали всю меру их растерянности.
Низкий душою пес вымещал полученные от хозяина побои на беспомощном старике, в котором, естественно, не признавал хозяина. Не признавали хозяина, но уже по другой причине — совсем неестественно, и Ананья с Мамотом, так что Зык беспрепятственно терзал старика, озлобляясь все больше. Грузный Лжевидохин изнемогал в нелепой борьбе, крупные капли пота летели со стариковского лба, струились по морщинистым щекам, он тяжело дышал, разевая беззубый рот. Наконец, Рукосил решился подать знак, бросил красноречивый взгляд в сторону послужильцев, и Ананья, обнажив кинжал, отделился от кучки потешавшихся зевак с громко выраженным намерением «шугануть ошалевшую псину», потому как «бедный старикашка совсем дошел».
Зык опрокинул тщедушного защитника молниеносным прыжком; грохнувшись под смех толпы на каменья, Ананья выронил кинжал и прикрыл голову. Замешкал безоружный Лжелепель, откровенно оробевший перед свирепостью пса, но тут-то и явился с обнаженным мечом кольчужник, один из доверенных охранников Рукосила, что были с ним башне. Дюжий малый, привеченный, как видно, хозяином за тупую, не рассуждающую силу, с невнятным ревом ринулся в свалку и промазал — меч скользнул по боку верткого пса — вопли, вой, топот. Подхватившись подобрать кинжал, Ананья саданул рычащего зверя в ляжку и тоже мазнул, распоров брызнувший красным шов.
— Осторожней! — загалдели теперь в толпе, защищая собаку. — Это Зык, конюший-то не похвалит!
— Кончайте! — злобно выкрикнул обессиленный Лжевидохин.
Острие вонзилось в плоть, вздыбленный стоймя Зык дергался, разрывая себе нутро железом, царапал меч, чтобы дотянуться до врага, и хрипел кровавой пеной. И так велика была ярость чертовой псины, что отважный рубака, пропирая сквозь жесткое тело меч, не переставал ужасаться.
Пасть отвалилась, Зык сдавленно засипел, роняя хотенчика вместо с хлынувшей горлом кровью. Выворотившись с меча, пес рухнул невероятно длинным, в человеческий рост телом — хлестко шлепнулся о камни. Кровь лилась из развороченных ран, лапы корчились, вздергивалась с открытыми глазами морда — сраженный зверь еще жил злобой. Забрызганный кровью Ананья — он очутился на коленях — с хищным вскриком вонзил кинжал, распоротое тело уже не вздрогнуло.
— Конюший-то ведь не похвалит, — опять заметил кто-то в толпе. — Беда.
Никто, однако, еще и предположить не мог действительные размеры беды.
Скользкий от крови обрубок, что вывалился из пасти, лихорадочно кружил над землей, повторяя предсмертные корчи Зыка, — толпа в изумлении загудела. Но один только Лжевидохин понимал, как важно перехватить палку, едва оклемавшись, он кинулся ее ловить. В первые мгновения это можно было еще сделать, как можно при удаче поймать на лету муху, но Лжевидохин не был Рукосилом, о чем на свое несчастье забыл. В смелом и крайне неуклюжем броске он споткнулся, обрубок же мстительно долбанул старика в лысину, отчего тот охнул, пораженный до помрачения, и растянулся тряпичным чучелом.
В этот миг, содрогнувшись, пес испустил дух — кровавый обрубок палки, взвился выше голов и по крутой дуге саданул в укрытую железной чешуей грудь убийцы. Кольчужник упал — скорее от неожиданности, однако несколько следующих без задержки ударов — в челюсть, по рукам, всюду куда пришлось — довершили дело. Не успевая защищаться, нелепо мотая руками, стражник страшно хрипел, весь окровавленный, а хотенчик бросился на Ананью и жутким ударом в живот выбил из него дух. Выпучив глаза, тонконогий человечек рухнул без вскрика.
Никто не мог избежать молниеносных выпадов окровавленного обрубка, в глазах рябило от его озверелых метаний. Несколько случайных зевак пали жертвой рехнувшегося куска дерева, прежде чем успели сообразить, что с ними произошло. Припадок падучей захватил толпу, люди дергались, нелепо вскидывали конечности, вопили и корчились, казалось, без всякой причины. Уткнулся в землю, не досмеявшись, жизнерадостный толстяк, до последнего мгновения полагавший, что присутствует при весьма потешном происшествии. Кто-то ползал по кругу, зажимая окровавленное лицо, кто-то выл и корчился. Стон стоял, раздирающий душу вопль, люди искали спасения в бегстве и сшибали друг друга.
Истинные размеры постигшей людей напасти Золотинка осознала, когда взяла в соображение, что рехнувшийся, помраченный нечеловеческой злобой хотенчик не знает устали. Припадочная злоба его не могла ни выдохнуться, ни ослабнуть — с этим, со жгучей жаждой мести, Зык, закусив хотенчика, испустил дух и это, безмозглая ненависть, стало участью Золотинкиного создания до скончания дней. Отделившаяся от поверженного железом Зыка ярость, самый сгусток, крайнее выражение злобной собачьей души, повела свое собственное, без осмысленного начала существование. Бешенство палки может прекратиться лишь с самым ее бытием, когда ненависть без остатка размочалится в щепу. Но и щепки, мельчайший дрязг, будут нести в себе разрушение, пока не сотрутся в пыль. Прах ненависти, рассеиваясь по свету, станет язвить глаза и жечь руки, как невидимый и неразложимый яд.
Однако, наблюдая постигшее Рукосила бедствие, Золотинка в своих отчаянных обстоятельствах не могла удержаться и от злорадства. Ближайшим следствием случившегося было некоторое облегчение для затравленной беглянки, более или менее значительная передышка. Золотинка оставила бойницу, чтобы осмотреться и сообразить собственное положение.
Толстые стены глушили шум и гам площади, он проникал в промозглый полумрак башни, как далекий прибой; ступив шаг или два от света, Золотинка оказалась в полнейшем уединении. Помедлив, она решилась разобрать накиданный в углу мусор — пустые ящики, корзины, бочарную клепку — и раскопала сначала стражника, а под ним бездумным лицом вверх Черниха. Противники были безнадежно мертвы, они не нуждались в помощи.
Золотинка засыпала их тем же мусором.
Более тщательный и подробный осмотр помещения не прибавил ничего нового: Анюта и Видохин исчезли, не оставив приметных следов. Тяжелую, окованную железом дверь башни нельзя было открыть без ключа ни изнутри, ни снаружи.
Западня.
Не поздно было бы еще оставить крепость и бежать, найди только Золотинка способ выбраться из надежно запертой башни, но каждый час задержки — и девушка это остро ощущала — будет усложнять и без того незавидное положение, в котором она очутилась. Убийство пигалика, надо полагать, подтолкнет Рукосила к самым отчаянным мерам. Пожар, мор, землетрясение… Кто знает? Пожар, во всяком случае, вещь обыкновенная, доступная самому заурядному злодею. И если возникнет надобность, остановится ли Рукосил перед тем, чтобы спалить собственный замок, когда поставил на кон весь мир?
Золотинка еще раз поднялась к бойнице, примериваясь нельзя ли как-нибудь изловчиться, чтобы протиснуть в щель. Об этом нечего было и думать. Она заранее это предвидела. Точно такие же бойницы глядели во все стороны и на втором ярусе, а на третьем, в мастерской Видохина, и на четвертом достаточно было простора и света, но высоко. Без хорошей веревки нечего и заводиться. Да и не известно еще, будь веревка под рукой, когда бы представился случай спуститься с самого верха башни, не привлекая к себе внимания.
Возвратившись в обитель ученого, Золотинка нашла в посудном поставце среди потребных для опытов склянок остатки съестного. Она поела, не присаживаясь: черствый хлеб и кислое молоко. Потом, зажавши в зубах огрызок сухаря, взялась за окно. Пришлось подсунуть в щель конец кочерги, чтобы приподнять, наконец, застрявшую в грязных пазах оконницу.
Открылся обзор на большую часть площади, за исключением правого угла возле Новых палат, который прикрывало тяжеловесное здание амбаров. Одержимый хотенчик по-прежнему сеял крик и смятение, перебрасываясь вдруг через опустевшую площадь, а люди выглядывали из окон, жались по углам и в укрытиях. Чудовища, дикари, скоморохи в необыкновенном возбуждении перемешались с господами и челядью, и однако большого испуга как будто не примечалось. Находились любопытные, движимые, впрочем, более неведением или шумом вина в голове, чем отвагой, которые, настороженно вглядываясь, прикрывшись доской или стулом, подбирались туда, где раздавались вопли и орудовала палка. Недомыслие этих удальцов имело под собой, может статься, то основание, что бесноватая не успевала молотить, и зрителей все же было много больше, чем пострадавших. Люди переговаривались, громко, в голос кричали через площадь с тем отсутствием сдержанности, которую приносит очевидная для всех беда. Слышно было, кричали про сети для поимки «съехавшей с глузду» деревяшки. Никто не знал только, где эти сети искать и как их ставить, если найдутся. Кричали еще, что надо бы заманить палку в помещение и там запереть. Дело оставалось за малым — заманить.
Лжевидохин между тем перебрался кое-как к водоему. Тяжело припав на закраину, старик-оборотень черпал воду, чтобы замыть окровавленную лысину, — широкие рукава шубы вымокли выше локтей. Доверенные приспешники Рукосила, как видно, пострадали не меньше и сами нуждались в помощи. На виду оставался один только Лжелепель, который вовсе еще не был отмечен хотенчиком. Поддельный Лепель стал на колени рядом с хозяином и тоже зачерпнул воды. А старик что-то ему внушал — Золотинка поняла это по особенной неподвижности молодого оборотня, тот замедленно полоскал руки и, забыв плеснуть в лицо, внимал. Он переспрашивал или отвечал, не поворачиваясь к собеседнику, а потом поднялся с живостью здорового, не битого еще человека.
Вот, значит, что-то они затеяли.
Золотинка, чуть отступив от окна, чтобы ее нельзя было приметить с площади, непроизвольно дожевывала сухарь, ожидая ближайших последствий сговора. В самом деле, Лжевидохин заторопился оставить водоем, из последних сил, тяжело опираясь на закраину, поднялся и заковылял; однако, как ни спешил он, поневоле принужден был останавливаться, хватался руками за грудь и разевал рот, судорожно вздыхая.
Тут бесноватая палка шваркнула в сторону церкви, куда направлялся Лжевидохин. Народ, что толпился на паперти, шарахнулся, кто присел, кто кинулся наземь, закрывая голову, большинство ринулась в раскрытые двери, мешая друг другу на пороге, дряхлый оборотень продолжал путь, не имея сил даже присесть, но палка миновала старика. Зато тюкнулся в мостовую пустившийся трусцой наутек толстяк — он был сражен ударом под сгиб ноги. Бесноватая вопреки обыкновению не стала добивать поверженного, а метнулась прочь — рванула к опустелому гульбищу Новых палат, где поспешно захлопали ставни.
Пока Золотинка следила за Лжевидохиным, объявился с высокой корзиной в руках Лжелепель. Подложный скоморох на виду всего честного народа надел на себя плетенку так, что она села чуть ли не до колен, прикрыв от нападения палки и голову, и грудь, и то, что ниже. Потешное изобретение было замечено, не смущаясь воплями и стонами пострадавших, ротозеи приветствовали затею выкриками и нездоровым смехом. Но это было еще не все, что придумал шут. Оснащенная ногами корзина шустро двинулась туда, где хотенчик молотил неосторожного юнца, который едва находил мужество перекатываться по мостовой, прикрываясь побитыми в кровь руками.
Лжелепель смело заступил малого и безмозглая палка перекинулась на новую жертву. Звучный удар был так силен, что хотенчик, хлестнув измочаленным в кровь хвостом, пробил прутья корзины. Едва он сумел вырваться, чтобы повторить нападение, как шут присел и побежал мелким гусиным шагом, так что казалось будто опрокинутая корзина поехала по мостовой сама собой — хотенчик вился и жалил, не достигая цели. Восторженный рев зрителей приветствовал это представление. Лжелепель быстро увлекал за собой хотенчика, и по малом времени намерения скомороха обнаружились во всей глубине замысла.
В узком месте площади, пониже поперечных ступеней, пространство стесняли два несходных между собой строения: двойной портал церкви Рода Вседержителя слева смотрел из-под стрельчатого верха на громаду амбаров с противоположной стороны площади. Это было то самое здание с башенкой на углу, куда скоморохи протянули канат. Обращенные к башне Единорога ворота, прежде как будто запертые, были теперь приотворены, в неширокий раствор их и ринулась самодвижущаяся корзина, бесноватый хотенчик влетел следом. Створ ворот пошел внутрь и щель сомкнулась.
Рехнувшийся хотенчик попал в ловушку. Площадь перевела дух и загомонила.
Но это было совсем не то, чего ожидала или, вернее сказать, опасалась Золотинка. Она оставила окно и, постояв в нерешительности, сорвалась с места, кинулась к лестнице, как если бы взошло ей на ум что-то путное. Однако не вдруг возникший замысел, а все то же гнетущее беспокойство погнало ее вниз, как прежде гнало вверх.
Золотинка спустилась на поземный ярус и тут споткнулась в полутьме о кирпич.
Примечательный только тем, что прежде Золотинка на этом месте как будто не спотыкалась.
Ага! — сказала сама себе Золотинка. А уж если Золотинка сказала ага! это что-нибудь значило.
Она подняла штуковину, чтобы посмотреть вблизи сквозящего из бойницы света. Обыкновенный, лежалый, со следами застарелой грязи и пыли кирпич, из тех, что валялись тут по углам со времен строительства, может быть, или, по крайней мере, каких-нибудь починок. Не доверяя этой заурядности, однако, Золотинка нагнулась оглядеть мусор и, догадываясь уже, что именно нужно искать, нашла почти сразу — тут же. Точно такой же, с такими же сколами на гранях и такими же пятнами грязи кирпич. Совершенной, немыслимой точности двойник. Второпях Рукосил не озаботился даже убрать куда с глаз подальше образец, с которого он сделал обращенного в кирпич человека. Впрочем, нужно было хорошенько, в упор присмотреться, чтобы обнаружить полнейшее сходство двух ничем не примечательных кирпичей на полу.
В памяти вертелись Рукосиловы заклинания, не богатые ни словами, ни смыслом, и Золотинка перебирая теперь в уме эту дребедень в поисках кирпича или чего-нибудь на него похожего, наткнулась вдруг на киршупичшу. Стой! сказала она сама себе… Сначала она убрала «шу» с конца и, получив «киршупич», поняла, что подозрительному «шу» нечего делать и в середине слова. Сразу стало понятно, что киршупичшу и есть тот строительный материал, который обжигают в адских печах.
Ага! сказала себе Золотинка еще раз и попробовала испытать заклинание.
Ничего не произошло.
Тогда она взялась за дело вдумчиво и последовательно. С осторожностью, которой требовал такой вызывающий уважение предмет, Золотинка уложила киршупичшу на бочку и повторила заклятие при вспышке Сорокона. Попробовала еще раз, переиначивая, переставляя местами запомнившиеся ей слова и пуская в ход изумруд. Потом она догадалась записать вещьбу, как она помнилась, палочкой на слое пыли и опять стала переставлять слова, пока заклятие не приобрело, наконец, вывороченную наизнанку последовательность:
— Опак пот киршупичшу топ капо!

Рука отлетела, отброшенная ударом из пустоты, и там, где Золотинка держала, касаясь кирпича, Сорокон, осязательно возникли башмаки и голени, прикрытые грязными полами шубы. Видохин явился на бочке во весь рост и с двойной высоты воззрился на девушку.
Случившееся представлялось ученому мгновенным без зазора во времени скачком с пола на бочку, при этом так же внезапно Видохин был развернут в сторону и вместо пакостных рож мучителей обнаружил у своих колен бледное Золотинкино личико с отброшенной за ненадобностью маской.
— Прошу прощения, — сказала Золотинка, пытаясь вывести Видохина из обалделого состояния с помощью усиленной вежливости, — у вас в кармане шубы, по видимости, ключ. Если я, конечно, хоть что-нибудь понимаю в волшебстве, то у вас точно такой же ключ, какой унес с собой Рукосил. Будьте любезны пошарьте по карманам.
Едва ли понимая, что делает, он нашел карман, но от этого простого действия окончательно потерял равновесие как в душевном, так и в телесном смысле и шумно сверзился на груду пустых корзин, несмотря на то, что Золотинка успела своевременно ахнуть и даже подставить руку, чтобы придержать падение. С куриным квохтаньем разлетелись под стариком корзины.
Когда он выкарабкался, то уселся на полу и молча, не роняя ни слова, выслушал Золотинкины разъяснения. На лице играла болезненная гримаса, временами Видохин морщился, сипел сквозь зубы и трогал затылок. Упорное молчание его при этом начинало Золотинку тревожить, оно походило на помешательство.
— Рукосил вернется, рано или поздно вернется, здесь нельзя оставаться, — тревожно говорила девушка, не переставая оглядываться при этом в поисках другой пары совершенно одинаковых предметов, один из которых мог бы скрывать в себе Анюту. Однако, трудно было надеяться, что удача с кирпичами так просто и явно повторится. Едва ли Рукосил бросил волшебницу под ноги, не тот этот был предмет, чтобы небрежно его бросать. Скорее всего чародей унес Анюту с собой. — Сейчас Рукосил как будто покинул площадь, я видела, — продолжала Золотинка. — Надо бежать. Да и вам не хорошо тут после всего, что было. Не знаю… Хотите снова в кирпич? Я могу обратить вас в кирпич, простите. Отлежитесь смутное время, пока не развиднеет. Хотите? Или хотите бежать?
Видохин вздохнул и глянул вполне осмысленно.
— Куда я пойду? Скитаться по долам и горам? Где я найду в лесу тигли, весы, перегонный куб? Ведь даже хорошую печь быстро не сложишь. Тогда как здесь я могу зачать любомудрый камень уже через два часа.
— На крови золотого духа?
— Всего два стакана. Что говорить! Время уходит. Смотри какая дверь: железо в палец толщиной и дуб в руку. Я запрусь изнутри, пусть ломают. Пусть делают, что хотят. Когда я вздую огонь, никто уж не достучится. Я успею зачать любомудрый камень прежде, чем Рукосил спохватится. Я остаюсь. Как бы там ни было, я остаюсь. И ты остаешься.
— Два стакана крови! — горячо возразила Золотинка. — Шутка сказать два стакана! Никак не возможно. Что вы, нет!
Взгляд его отяжелел, и Золотинка продолжала, отвечая уже не словам, а тому, что так явственно обозначилось нехорошим, недоступным для доводов молчанием.
— Совершенно исключено! На что я буду годна, если выпустить из меня два стакана крови? Рукосил прихлопнет меня, как осеннюю муху. Нет уж, извините!
Никакие возражения, ничего вообще из того, что противоречило затвердевшему намерению, не проникало в сознание Видохина, он не слышал. Больше того, несколько раз кивнул, показывая, что совершенно с Золотинкой согласен, то есть понимает ее совершенно превратно. И цепко ухватил за руку, доказывая это свое понимание делом. На тонком запястье девушки по внутренней стороне сквозь бледную, почти прозрачную от долгого пребывания в подземельях кожу проступали голубые разводы жилочек.
В мятом лице Видохина обозначилось нечто плотоядное. Он склонился еще ниже, показав обширную лысину, вкруг которой торчали неопрятные завитушки, белесые и редкие, они, казалось, светились, порождая род сияния… С невнятным всхлипом старик припал полым ртом к нежным жилочкам Золотинки.
— Ну вот еще! — дернулась девушка. Но вырваться не сумела, ограничилась неверной попыткой высвободиться и после недолгого замешательства, напротив, прильнула к старику на обычай базарных воров. Правая рука ее скользнула в карман шубы, потом змеиным движением в другой — тут ключ и обнаружился.
— Пойдем наверх! — сказал ученый, обращая к ней воспаленный взгляд. — Там печи и перегонный куб.
— Видохин! — молвила Золотинка, когда упрятала ключ к себе в кошель. — Ничего из вашей затеи не выйдет.
— Пойдем наверх, мой мальчик! — сладостно уговаривал он с лихорадочной, натужной улыбкой. Не в силах совладать с собой, он стянул куколь, чтобы ощупать Золотинкины волосы, и, кажется, застонал когда провел шершавой рукой по золотым вихрам. Не переставая оглаживать Золотинку, как ополоумевший любовник, он потянул ее к лестнице — наверх, к печам.
— Не хочется вас огорчать, но право же я не дам вам крови. Разве как-нибудь в другой раз. И не так много. Два стакана — что вы!
— Пойдем! — стонал он, скачущий взгляд возвращался к тонкому запястью, где проступали разводы жилочек.
Не было, вообще говоря, никакой уверенности, что ученый не затолкает предмет своей страсти в перегонный куб целиком — стоит только поддаться. Но Золотинка почла за благо не сопротивляться, она позволила старику тащить ее вверх по лестнице, рассчитывая, по крайней мере, перенести неизбежное столкновение куда-нибудь подальше от входной двери.
— Видохин! — говорила она при этом совершенно отчетливо и убедительно. — Не обессудьте! Когда поднимемся наверх, я вырвусь и убегу.
— Да-да! — задыхаясь, мелко кивал он. — Пойдем, моя радость! Пойдем, мое счастье… Золотце мое ненаглядное, — сипел он из последних сил, выдыхая слова через ступеньку. — Душа моя… счастье… жизнь… радость…
— Чтобы вам потом обидно не было, — бездушно отвечала на это Золотинка.
— Да-да… конечно…
Они начали подниматься на третий ярус.
— Хотите, я превращу вас в кирпич? Мне кажется, тут ничего обидного не будет. Станете кирпичом и я отнесу вас в какое-нибудь покойное место. Можно, конечно, и не кирпич, но времени нет для опытов.
Он прекрасно все понимал. Все, во всяком случае, что могло бы помешать или наоборот способствовать неизменному в своем существе замыслу.
— Ни в коем случае, — возразил он вполне осмысленно, остановившись на лестнице, чтобы перевести дух. — Никаких кирпичей — довольно! Остался последний шаг, и я отвечаю за него перед вечностью! — Лицо Видохина посерело и облилось крупным потом, он говорил неровным, прерывающимся голосом.
Золотинка замолчала, чтобы не затруднять старика бесполезными пререканиями.
На что он, однако, рассчитывал? Разумеется, у него не было сил втащить Золотинку в мастерскую — стоило ей заупрямиться и дело застряло. Видохин стал коленями на пол и сипло, изнемогая, дышал, а Золотинка обвисла и не рванула окончательно лишь потому, что боялась опрокинуть старика на лестницу. А если уж сверзится, да по всему пролету донизу — расшибется.
— Извините, — приговаривала она, — простите, Видохин! Дальше я не пойду. Очень сожалею. Так неудачно все получилось. Но право вы обманулись — какой из меня золотой дух? Что вы!
А тот уж и отвечать не мог, весь перекошенный усилием; от натуги побагровел и жутко было, что сейчас кончится. Раз или два он изловчился оглянуться, отыскивая взглядом нож. И когда бы мог дотянуться до какого острого предмета, когда бы имел под рукой топор, точно хватил бы кисть как пришлось.
— Простите, ради бога, — сказала Золотинка последний раз и в тот миг, когда он пытался перехватить ее ловчее, вывернула руку на большой палец Видохина и рванулась вниз.
И столь жалостливый, отчаянный стон провожал ее стремительный бег, что Золотинка скакала еще быстрее, через пять ступенек, чтоб только не слышать душераздирающих жалоб. Единым духом очутилась она на поземном ярусе и сразу метнулась обратно, потому что обнаружила потерю личины. Суконная харя валялась у подножия лестницы на втором ярусе. Едва цапнув, снова скакнула Золотинка под причитания старика вниз, и вот уже она тыкала ключом в скважину, дергала дверь, которую некстати заело. Нетерпеливо возилась она с замком, не понимая, почему тот не отпирается, и когда, наконец, щелкнуло, дверь отомкнулась, некоторое время ушло еще на лихорадочные попытки быстро надеть личину и куколь — с дребезжащим воем Видохин схватил ее за плечо. Не оправив маску — тряпка застилала глаза, Золотинка рванула вон и потянула за собой дверь, но как раз защемила старика.
Так они и застряли: Золотинка снаружи, а Видохин большей частью внутри. Зазвенела бронзовая чаша, Видохин выронил ее и не мог уж теперь поднять, а Золотинка не могла видеть, потому что нечем было поправить залепившую глаза личину.
Ближайшая цель Видохина состояла, по видимости, в том, чтобы как-нибудь, пусть в суматохе, хватить ножом дух золота и пустить кровь, а Золотинка имела настоятельную потребность освободить от тряпки глаза — ничего этого они достичь не могли, потому что отчаянно противодействовали друг другу.
— Видохин! — жевано сказала Золотинка — рот ее тоже забился суконной харей. — Вы уронили чашу.
Имея зажатый в зубах нож, он отвечал натужным сипом, но потом вдруг пустил Золотинку, чтобы поднять сосуд. А она так же вдруг хватилась поправить личину — открыть себе глаза и рот. Видохин успел раньше, то есть снова поймал Золотинку, пока она путалась на крыльце с тесемками и тряпками.
Теперь она увидела площадь: притихший люд стоял в каком-то мечтательном недоумении, обратив к башне спины. Перед толпой в гулком чреве амбара (или это были конюшни?) за закрытыми воротами слышался сокрушительный рев и визг, треск деревянных перегородок. Что-то такое там происходило непонятное и жуткое, что никому и дела не было до жалких перепихиваний старика с шутом.
Осматриваясь, Золотинка остерегалась, однако, бежать сейчас же через толпу, чтобы не пробудить раньше времени притихший в ожидании новых потрясений народ. Можно было рассчитывать, что недоумение толпы в самом скором времени обернется новой неразберихой, бестолковщиной и гамом, так что появится случай благополучно ускользнуть.
Старик тоже нуждался в передышке — ослабил хватку, шумно дышал в ухо и бормотал: постой, мой мальчик! Он боялся выпустить Золотинку для того, чтобы перенять нож и чашу, да и просто не силах был отдышаться. Так они стояли друг возле друга, соблюдая известное перемирие.
Вдруг громовой удар сокрушил ворота амбара, они лопнули изнутри, взорвались щепой и распахнулись с оглушающим треском, что-то несуразное — исполинский горб — врезалось в не успевших прянуть людей. Золотинка ахнула и рванулась, безжалостно лягнув Видохина. Она бросилась вперед, чтобы смешаться с толпой, а толпа, не имея возможности рассыпаться ухнула ей навстречу. Напрасно в последний миг Золотинка кинулась вбок, тотчас ее опрокинули и, едва изловчилась подняться на карачки, сбили повторно.
Так и не поднявшись толком, она разобрала то ужасное, отчего потеряла голову томившаяся ожиданием толпа: по площади метался, давил людей чудовищный размеров зверь — исполинский кабан. Тупая туша побольше быка. Темное, в грязных ошметках туловище обезумевшего вепря оплетала оборванная цепь, и увивался вокруг него, как овод, кровожадный хотенчик.
Бесноватая палка, которую намеренно увлек в стойло к зверю Лжелепель, довела вепря до умопомрачения, кровавая пелена застилала глаза, он ничего не разбирал. Под градом ударов вепрь крутился, как валун среди ломкого кустарника, пораженные страхом, очутившиеся на мостовой люди не успевали спасаться. В страшном коловращении исчезали искаженные лица, мелькал поддетый клыком разодранный бок, хлюпал под копытом живот — и сплошной вопль ужаса, несносный визг, треск и хруст. Мужчины и женщины давились в дверях, прорываясь в церковь, в Новые и Старые палаты — всюду, где была дверь. Отставшие, кто не имел надежды протиснуться, а таких было большинство, потеряв голову, метались по площади, не зная, где искать убежища. Крутился ряженый с оторванный крылом, под которым открылась вполне человеческая рука — у этого чудовищного недоразумения не заметно было никаких видимых повреждений, кроме оторванного крыла, но существо ошалело шаталось и упало, снесенное бегучей тушей, исчезло, словно размазанное. В окнах белели бледные лица спасшихся, чернели людьми открытые лестницы, все возвышенные, недоступные зверю места, кто-то карабкался на каменную статую под стеной церкви, но нескончаемый ужас продолжался для распростертых на площади, покинутых и беспомощных. Гора животной ярости перекатывалась по телам, сшибала бегущих, копыта скользили на жирной от крови мостовой. Раненые и стонущие, кровь, раздражающая завеса соломенной пыли из распотрошенных чучел сводили зверя с ума, вепрь внезапно останавливался, хрюкал и топтался на месте, теряясь в жесточи разноречивых побуждений, и вдруг бросался на человека, как сорвавшаяся с привязи гора.
В помрачении, приподнявшись, глядела на кровавое побоище Золотинка.
— Вставай, живее! — срывающимся голосом прохрипел Видохин. — Беги! — Он пытался подхватить девушку под мышки, чтобы поднять на ноги. И оставил ее — кинулся навстречу зверю, едва тот глянул заплывшим глазом в сторону золотого отрока.
— Не сметь! — вскричал Видохин в самозабвенной отваге. — Вон! Пошел! — И притопнул, понуждая вепря попятиться.
Среди всей раздавленной, разбросанной по камням толпы старый ученый явился единственным человеком, кто поднялся преградить путь зверству. Он раскинул руки в опавших рукавах шубы, чтобы заслонить Золотинку — дух золота, дух совершенства.
Кабан приостановился, свирепо похрюкивая под неустанными тумаками палки, пасть сочилась.
— Не сметь, грязная свинья! Пошла прочь! — истошно завопил Видохин. — Скотина!
Черная туша на коротких ногах надвигалась замедленной, как бы разборчивой, с остановками и с приплясом трусцой — так страшно и близко, что, когда кабан хрюкнул, втянув воздух, почудилось дуновение. Густой смрад крови и вонючего стойла распространял он вокруг себя — на грубой, в застарелых рубцах шкуре висел ошметками засохший навоз.
С застывшей душой обомлела за спиной у Видохина Золотинка.
— Видохин стой! Назад, старая образина! Стой, собака! — раздался дрожащий в крайнем напряжении голос Видохина — еще один Видохин орал на самого себя через всю площадь. Но тот, что защищал Золотинку, не глянул.
— Не тронь отрока! Не тро-о-о… — вскинулся он, опрокинутый, перевернулся и хрястнулся с омерзительным звуком наземь! Заскакала по камням медная чаша.
Вскочивши, Золотинка увидела, что Видохин мертв, она ощутила это по изломанной неподвижности тела. Зверь подцепил его клыком навскидку и сам же тут вздрогнул всей безобразной тушей — коротко чмокнув, вонзилась в загривок стрела. Несколько стрел одна за другой и сразу воткнулись, словно колючки, вепрь крутнулся с бешенным хрюканьем.
Самострельщиков было человек пять, они кинулись врассыпную — за спины копейщиков. Дюжины две воинов с копьями и бердышами, с мечами — с чем пришлось, в доспехах, а большей частью без них, в праздничных одеждах, встали на поперечных ступенях, что отделяли возвышенную часть площади от низменной. И среди них Юлий в светлом, разлетающемся полукафтане, без шляпы и без иного оружия, кроме рогатины.
Вепрь уже увидел противника.
Воины смыкались, пытаясь оттеснить наследника, но Юлий решительно вдвинулся между заслонившими его плечами, и некогда было уже обмениваться любезностями — страшный, неимоверной тяжести зверь начинал сотрясающий сердце разбег. Юлий утвердил пяту рогатины в основание ступеньки и тоже самое со всей поспешностью делали его соседи: не рассчитывая удержать копья в руках, упирали их в камни, выставив навстречу скачущей туши.
Вепрь с маху вломился в затрещавший частокол. Утыканный расщепленными обломками ратовищ, он прянул вбок, исчерпав силу лобового удара, и вместе с вепрем с непостижимой легкостью повалились люди — то ли зверь подмял, то ли сами попадали без видимой как будто причины.
Золотинка вскрикнула и задохнулась, прижимая к груди кулаки… Но Юлий был жив, он упал, откатился по мостовой, чудом, кажется, не попав в жуткую костоломку. Строй копейщиков распался, каждый орудовал в меру своей отваги и ловкости; несколько вооруженных мечами и секирами витязей рубили раненного, тяжело пораженного застрявшим во внутренностях железом зверя. В горячей переделке некому было озаботиться судьбой раздавленных и попавших под копыта.
Еще живой и страшный, разящий смертью зверь лишился проворства, он только шатался, привставая и падая на колени, вместе с ним шарахались обступившие его воины, что сверкали окровавленными клинками. В ход пошли несколько копий с целыми ратовищами, одно из них успел подобрать Юлий — воткнув в кабана копья, витязи пытались удерживать грузную тушу на месте; часто топая, они пятились и шатались вместе с вепрем как единое, намертво сбитое целое. Слышался хрип стонущего усилия и полным смертной тоски рев зверя. По черным бокам сочились яркие, как алый шелк, потеки.
Но долго это не могло продолжаться — кабан рухнул и завалился на бок, вскидывая вверх крепко вбитые в него копья.
Юлий, отпрянув, шатался. Возможно, он был ранен, но не заметил этого в горячке боя. Нашлись сметливые люди, которые не замедлили поддержать наследника, а Золотинка бросилась на помощь и остановилась на полпути в нерешительности.
Повсюду высыпал непричастный к схватке народ.
Одержимый хотенчик с бездумной мстительностью колошматил изъязвленную, все еще вздымающую бока тушу, хотенчик дурел от крови.
Какой-то расхлябанной припрыжкой бежал Видохин. Ни на что и ни на кого не обращая внимания, он опустился перед своим же распростертым телом, дрожащей рукой тронул себя за безжизненную щеку и глянул в остекленелые глаза.
— Мертв! Не дышит… — упалым голосом проговорил Видохин.
Мгновение-другое он пребывал в столбняке, пораженный до полного бесчувствия, кажется… Потом дернулся, оглянулся, пытался вскочить, захваченный множеством одинаково бессмысленных побуждений, с рыдающим стоном рванул на груди мертвого Видохина шубу, кафтан и, не покончив с этим, припал было к груди, чтобы уловить биение сердца, — не сделал и этого. Схвативши запястье мертвого двойника, Видохин сверкнул красным камнем и в крик, не скрываясь, затарабанил заклинания… И снова он сверкнул камнем, снова… снова он бормотал срывающимся от страха голосом могучие и грозные заклятия…
Все было напрасно — ничего не происходило.
Ложный Видохин оставался Видохиным, он уже не мог обратиться в Рукосила.
Никогда.
Обращение оборотня было бы еще возможно, если бы в мертвом Видохине уцелела хоть капля жизни, если бы последним затухающим светом, смутным бредовым видением жил мозг. Но капли не оставалось, последняя капля жизни растворилась в вечности прежде, чем Рукосил-Лжевидохин успел подбежать к своему мертвому подобию.
Наконец, он должен был в это поверить.
— Сдох… — раздавлено повторил оборотень сам себе и вдруг, вскинувшись, с остервенением саданул кулаком безжизненного двойника. — Сдох! Сдох! — прорычал он, скрючивая в бессильной ярости толстые обожженные кислотами пальцы. И повторил безнадежно, шепотом: — Мертв…
Мертв… Руки упали, поникли плечи. Под действием мучительных мыслей, желтое, в пятнах лицо Лжевидохина набрякло, отяжелело складками дряблой кожи, он уронил голову и застонал в неизбывной, беспросветной тоске…

Одна Золотинка, кажется, во всей толпе понимала, что в действительности произошло и какое горе — постареть на пятьдесят лет разом — постигло всесильного чародея. Для остальных это было жутковатое представление и только. Видохин, который оплакивал самого себя, — зрелище было ошеломительное даже в самых бедственных обстоятельствах — после всего случившегося. Словом, было на что посмотреть: опасливо сторонясь одержимой палки, народ толпился возле поверженного вепря, и хотя требовали заботы раненые, взывали о помощи уцелевшие и не смолкал растревоженный гомон, нашлись охотники подивиться на двух Видохиных — мертвого и живого. Тот растерзанный, этот в синяках и кровоподтеках. Этот недвижен, тот убит горем.
Наконец, Лжевидохин принужден был осознать действительность, откровенно скалящих зубы зевак. Сделав неимоверное усилие над собой, он поднялся, обронил за спину облезлую шубу, до мелочей, до старых пятен, сходную с той, что была залита кровью и растоптана.
— Стража! — сказал Лжевидохин, оглядывая окружающих. — Дюпа, Судок, вы! Займитесь скоморохом. — Незаконченное, скованное безнадежностью мановение в сторону Золотинкиного куколя. — Это колдунья. Она всему виной и за все ответит.
Дюпа и Судок, сметливые хлопцы, недоверчиво оглянулись, отыскивая подле себя человека, которому мог бы принадлежать нахально распоряжающийся голос.
— Живо! Хватайте! — повторил Лжевидохин, озлобляясь собственным горем.
Дюпа и Судок повиновались ровно на шаг, то есть ступили вперед, обозначив тем самым готовность не вовсе пренебрегать повелением, и остановились, недвусмысленно показывая, что повелительного голоса самого по себе еще не достаточно, чтобы распоряжаться такими самостоятельными ребятами, как Дюпа и Судок. Донельзя расхлюстанными по случаю всеобщей сутолоки, перемазанными, в меру пьяными и в значительной степени краснорожими.
— Я — Рукосил! — нетерпеливо притопнул Лжевидохин. — Мерзкая ведьма обратила меня в двойника этой старой развалины без мозгов, что сунулась под кабана. Я ваш хозяин! И всегда им был! Потому что я — это я! Зарубите себе на носу! — И снова он топнул, но не как Рукосил, а совсем по-видохински, то есть вполне бессильно, неловко и грузно. Очень похоже. Хотя едва ли побуждение Рукосила состояло сейчас в том, чтобы достичь сходства с Видохиным даже в мелочах.
Сметливые ребята переглянулись, покосились на окружающих, пытаясь понять, что все это значит, и не встретив ни в ком поддержки или порицания, подались на полшажка, к которому не без колебаний прибавили позднее еще с четвертушку и опять же — переглянулись.
— Ну вот же, вот! — вызверился Лжевидохин и с отвратительной злобой пнул безжизненное тело ученого. — Вот он лежит, падло, стерва! А я — это я! Не бывает двух одинаковых людей без колдовства, понятно, остолопы?
Остолопы переглянулись последний раз — беспокойно, и Золотинка поняла, что схватят. Нужен был легонький толчок в ту или иную сторону, чтобы противоестественное бездействие, в котором остолопы пребывали вопреки своим природным задаткам, нарушилось. Ананья и стражник, которые могли бы подтвердить, что «я — это я», то есть, что Видохин есть Рукосил, не давали о себе знать, верно, где-то отлеживались, из посвященных в коловратности последних событий только Лжелепель имел возможность оказать Рукосилу поддержку, он и высунулся.
— Что стали, выродки! — сходу подстегнул он усердие остолопов, которое по недоразумению только не нашло еще себе правильного применения. — В холодную захотели, березовой каши? Видохин — хозяин, а я, чтоб вы знали, Мамот!
И то, что не удалось Лжевидохину, удалось шуту: вывел-таки остолопов из нерешительности. Сметливые хлопцы грохнули смехом. Неистовство Лепеля, бессильная ярость Видохина только добавляли веселья.
— Заткнись, недоумок! — окрысился на шута старик и с таким потешным отчаянием схватился за сердце, что далеко было и шуту. Шутовской же царь — вот шельма! — изображая почтительный испуг, кинулся подержать старичка под локоток, а тот, глотая ртом воздух, барахтался в услужливых руках и отбивался, как своевольный ребенок от няньки. И убедительную изловчился закатить шуту оплеуху.
Общество потешалось.
— Заткнись, недоумок! — шипел Лжевидохин, пытаясь овладеть собой и переломить легкомысленное настроение толпы. Мучительное сердцебиение, чужое тело — непослушное и ненавистное, издевательский смех собственной дворни лишали чародея душевной твердости, которая так необходима была ему в этих прискорбных обстоятельствах.
— Заткнись! — негромко прошипел он, перемогая приступ бессмысленной, саморазрушительной злобы.
Лжелепель, как бы задохнувшись в желании облечь в слова свою покорность и повиновение, безгласно приоткрыл рот и получил жуткий, просто-таки безобразный удар по зубам. Сплошь черная от крови и грязи палка заехала шуту в челюсть — от удара снизу взлетели брови. С полным костяного дрязгу ртом Лжелепель еще стоял, выпучив глаза в столбняке, — словно от толчка изнутри, когда одержимая треснула его по темени. Ни словом не возразив, оборотень рухнул с похожим на бульканье стоном.
Еще прежде оказались на земле свидетели ужасного зрелища. Лжевидохин грузно присел и прикрыл лысину руками. Однако одержимая, сокрушив Лжелепеля, вильнула в сторону красного куколя с черной оскаленной харей. Золотинка же не замедлила и одним прыжком перекинулась через низкую закраину водоема. Под водой достал ее ощутимый удар пониже спины.
Пруд забурлил, выскакивая в воздух для замаха, хотенчик хлестко, с брызгами ударялся о поверхность воды и потому не имел уж прежней свободы буйствовать. Нырнув поглубже, Золотинка получила по предплечью, но не успела ничего сделать, как палка отпрянула и вновь кинулась. Скользящий удар вдоль спины забросил хотенчика под куколь, Золотинка перевернулась, а хотенчик дернулся вверх через плечо и забился в сукне, оказавшись где-то подле щеки. Этого мгновения хватило Золотинке, чтобы стиснуть руку, — словно рыбу поймала. Последовал сильный рывок, Золотинка едва успела вынырнуть, как бесноватая палка опрокинула ее, снова увлекая на дно.
Когда Золотинка поднялась, едва доставая поверхность пруда, мокрая харя съехала, залепив нос и рот, так что девушка пучила глаза, пытаясь вдохнуть, и, совсем уже ошалев, сорвала тряпки. Шатаясь, отплевываясь гнилой водой, бестолково скользя по илистому дну, Золотинка побрела к берегу.
Хотенчик упрямо бился, но уже затихал в пясти, как остервенелый от истошных рыданий ребенок — всхлипывая, вздрагивая и тем успокаиваясь. Лихорадочная дрожь глубоко больного существа. Зык, с его неутолимой злобой, трудно, толчками уходил в прошлое. Не ослабляя хватки, Золотинка распутала замотавшуюся в куколь палку и прижала к губам ее выщербленный, поломанный в безумствах бок. Материнский поцелуй успокоил хотенчика окончательно, он вздрогнул последний раз, словно всхлипнул, и обессилел.
По сторонам водоема поднимали головы осторожные наблюдатели.
— Вот оно что! — с натужной отчетливостью произнес Лжевидохин, который был уже тут. — Все видели: ведьма она и есть. Хватайте девчонку да стерегитесь!
По нехорошему молчанию толпы Золотинка поняла, что времени для долгих объяснений у нее нет.
— Ни с места! — неожиданно хриплым голосом выкрикнула она. — Хуже будет. Я — волшебница Золотинка! — Отчаянным движением девушка встряхнула волосы — полыхнул стриженный вихрь золота.
И Дюпа, и Судок, и прочий тутошний народ, как можно было заметить, иных доказательства не требовали, они вовсе не собирались бросаться в воду, чтобы бороться там с Золотинкой. Захваченный приступом грудной жабы, побелевший, осыпанный крупными каплями пота, Лжевидохин разевал рот и водил рукой в безмолвной попытке настоять на своем.
— Волшебница. Злая волшебница! — высказался в свою очередь Ананья. Все обернулись на голосок запыхавшегося человечка. Ананья, слишком хорошо известный приспешник конюшего, поспешал, заплетаясь нетвердыми ногами. Неряшливо спущенные на коленях, грязные чулки указывали на крайнюю степень волнения. — Волшебница, да! — еще раз подтвердил Ананья. — А это, — в сторону старика, — конюший Рукосил, ваш хозяин. Возьмите ведьму! В железо! Шевелитесь, собачьи дети! — И он, поморщившись, тронул разбитый палкой, болезненный, словно бы сдавленный в висках вместе со всеми наличными мыслями лоб.
Распоряжение тонконого человечка по своему немедленному воздействию походило на заклинание. И Дюпа, и Судок, другие послужильцы изменились в лице, усвоив деревянное выражение, они зашевелились с очевидным намерением бросится в воду и в огонь — куда прикажут.
Золотинкина рука нащупала под облепившей грудь тканью Сорокон и замерла. Все они, и стражники, и слуги, влачили на себе железо — в достаточном количестве, чтобы в считанные мгновения вспыхнуть, как раскаленный уголь…
Золотинка поняла свою мысль и ужаснулась.
Стражники лезли в воду, пробуя ее, однако, для начала носком башмака или рукой.
— Здесь выполняют мои распоряжения! — Бледный от пережитого, забрызганной чужой кровью в окружении многочисленных приближенных подходил Юлий.
— Я — Рукосил! — подавшись навстречу наследнику, бранчливым старческим голосом объявил оборотень и показал для убедительности на распростертого поодаль Видохина, своего двойника.
А Золотинка ничего не сказала о себе, когда Юлий, не ответив по понятной причине оборотню, обратил на нее взгляд.
— Помогите выбраться, — заметила она вместо всяких объяснений и заскользила по илистому дну к закраине водоема, где стоял Юлий. Он отвернулся.
— Воевода Чеглок! Возьмите под стражу этого человека! — Повелительным манием руки наследник показал Лжевидохина. — Хорошенько охраняйте!
— Я — Рукосил! — по-старчески тряся головой, повторил Лжевидохин. — Со мной случилось… несчастье! — В голосе слышалось что-то надорванное.
Как успел Юлий разобраться, что тут вообще происходит? Он хранил бесстрастное выражение, недоступный уговорам и объяснениям. Вдвойне недоступный — самой повадкой своей и недугом. Он следовал собственным представлениям и догадкам, не озабоченный как будто тем, чтобы поверять их действительностью. Может статься, это был для него единственный способ, не понимая языка, не выпадать из жизни.
— Я Рукосил! — в который раз повторил Лжевидохин, сбиваясь на визгливый, со злобной слезой крик.
— Возьмите его под стражу! — сказал Юлий. — Это оборотень. Воевода Чеглок, отвечаете за этого человека. Наложите на преступника кандалы и под строгую охрану. В статуте моего прадеда Туруборана указано, что оборотничество карается смертью.
— Слушаю, государь! Будет исполнено неукоснительно! — отозвался Чеглок. Это был дородный вельможа лет шестидесяти в порванном кафтане с меховой опушкой. Разбитая в недавней передряге губа придавала словам воеводы дурашливо-шепелявое, нестоящее что ли свойство, тогда как значительное лицо его хранило непроницаемую строгость, которая исключала всякую попытку перетолковать речь в легкомысленном духе.
— Но закон Туруборана… — задыхаясь в бессильной старческой ярости, прошипел Лжевидохин. — Закон Туруборана… Как судья Казенной палаты… я по своему усмотрению…
— В цепи! — сказал Юлий, не дослушав.
Да и что ему было слушать, он все равно не понимал ни слова!
Краем глаза дрожащая в воде Золотинка отметила, как попятился, припадая на ногу, Ананья, задвинулся за спины и пропал. Стражники подступили к оборотню. И это был решительный миг.
Среди приближенных наследника имелось немало тайных и явных ставленников Рукосила. Не лишним было бы предположить, что тайные доброхоты Рукосила окружали Юлия со всех сторон. И, если уж идти до конца, то пришлось бы признать, что и сам Юлий являлся ставленником конюшего. Люди конюшего если и не превосходили числом явившихся на свадьбу курников, то уж, во всяком случае, не уступали им — не даром стояла на нижнем дворе пьяная застава. И однако, никто из Рукосиловых послужильцев, никто из его сторонников, ставленников и союзников не посмел в этот зыбкий час вступиться за оборотня. Несчастье Лжевидохина состояло в том, что каждый из его людей в отдельности, захваченный невероятными событиями врасплох, оказался перед личным выбором. И каждый, в одиночестве среди единомышленников, остановился перед необходимостью узнать в оборотне хозяина. Каждый выбрал повиновение превосходящим возможности отдельного человека обстоятельствам.
То же самое сделал и Рукосил.
— Я повинуюсь, — бесцветно сказал он, когда увидел тупые лица стражи. — Повинуюсь, — прошептал старый, разбитый болезнями оборотень, не обнаружив вокруг себя ни единого сочувствующего лица. Глаза его помутнели и, колыхаясь, глотая воздух, он беспомощно осел на мостовую.
— Отвечаешь головой, — обронил Юлий, обращаясь к сотнику. — Не спускайте глаз. Не оставляйте одного! Никого не допускать — ни людей, ни кошек, ни собак, никого! Никаких разговоров! За все отвечаешь головой.
Сотник, плосколицый малый с невыразительным взглядом и редкой щетиной вместо бороды, внимал, набычившись.
— Слушаю, государь!
— Сдается мне, здесь понадобится врач, — ехидно заметил кто-то из хорошо сохранившихся при последних передрягах вельмож.
— И могильщик, — отозвался другой. Они зубоскалили, примеряясь к неясным еще до конца обстоятельствам.
А плосколицый малый с неряшливой бородой если и готов был исполнять при необходимости обязанности могильщика, то не рвался лечить, обязанности врача сильно его озадачивали. Сотник глядел на задержанного с сомнением: тащить или ну его, пусть отлежится? Ясно, что трудный вопрос относился пока что к ведению лекаря, а не гробовщика, потому сотник и мешкал. Протяжно постанывая, Лжевидохин грудился на камнях, как рыхлый мешок отрубей. Временами по телу пробегала дрожь, которая указывала на борения естества, несчастный сучил ногами, и можно было заметить, как поджимаются заскорузлые пясти.

Между тем Золотинка хлюпалась в воде, безуспешно пытаясь зацепиться за высокий край боковины, чтобы выбраться из пруда. Своим чередом обратил на нее внимание Юлий и наклонился. Вместе с ним выказывали интерес к затруднительному положению волшебницы и приближенные.
Юлий глядел суровым, осуждающим взглядом. Золотинка остановилась по грудь в воде, ничего не предпринимая, и загадала: подаст руку или нет?
Больше ничего, только это.
Юлий не двигался. А Золотинка, наоборот, дрожала в воде достаточно выразительно. Юлию, конечно же, приходилось хуже. Где предел человеческой стойкости?
Он смутился взглядом и нахмурился еще суровее, прежде чем встать на колени и протянуть руку. А когда потащил, оказалось, что полумерами тут не обойдешься. Пришлось напрячься и подхватить Золотинку под мышки — она отчаянно скользила по отвесной стене. И когда поднял девушку на закраину, поневоле — чтоб не упасть — должен он был прижать к себе облитое водой существо, такое податливое и гибкое… Верно, Золотинка тоже испытывала сильнейшее головокружение и едва стояла на ногах.
Когда через мгновение они не без усилия отстранились друг от друга, Юлий оказался весь мокрый, невозможно ведь уцелеть — и следовало бы уяснить это с самого начала! — если решился принять под мышки любимую девушку.
В глазах его было смятение. Золотинка, расслабив губы, судорожно сжимала хотенчик. Весь красный, Юлий отвернулся и сказал в пространство, срывающимся в отчаянии голосом:
— Вот волшебница Золотинка! Воевода Чеглок возьмите ее под стражу. Волшебница обвиняется в злостных нарушениях закона Туруборана и должна отвечать… Должна отвечать.
Золотинка как-то нелепо зевнула и глаза ее отуманились — не нужно ведь и Золотинкину стойкость преувеличивать! Промокшая, она дрожала всем телом и не могла говорить. Она протянула хотенчик Юлию.
Он взял его также бессмысленно, как Золотинка протянула. И некоторое время сжимал, а потом, что-то как будто сообразив, выпустил или, вернее, выронил — хотенчик скользнул из руки и лихим прыжком подскочил в воздух.
С мгновенно вернувшейся сноровкой половина приближенных, которые пристально следили за событиями, оказалась на земле, другая половина успела прикрыться и даже Юлий не избежал испуганного движения. Общий переполох не захватил только Золотинку, она невесело улыбалась, наблюдая искательный разворот рогульки… Со вздохом поймала больно тюкнувший под сердце хотенчик и упрятала его в кошель.
— Под стражу! — чужим голосом велел Юлий. — Колдунья обрушила на нас злобу своей волшебной палки, чтобы расстроить свадьбу.
Это было чудовищной обвинение и настолько несправедливое, что Золотинка лишь криво усмехнулась.
Вооруженных людей, чтобы исполнить повеление княжича, поблизости не случилось. Пока Юлий вытаскивал из воды Золотинку, а потом обвинял ее в невероятных преступлениях, вся наличная стража занималась оборотнем. Полупьяные ратники, подхватив Лжевидохина с двух стороны, понуждали его переставлять ноги. Ничего путного из этого не выходило, грузный старик тяжко обвисал на руках, и приходилось снова опускать оборотня на мостовую. Безвольно повалившись, Лжевидохин тяжело дышал и облизывал губы, толстое брюхо его вздымалось. Охрана, дюжина бряцающих железом молодцев, стояла кругом, чтобы лишить оборотня всякой возможности сноситься с сообщниками. Никто, однако, покамест и не пытался придти на помощь поверженному чародею.
Так что не успевший еще ничем толком распорядиться Чеглок, воевода курников, велел сотнику выделить людей для охраны волшебницы. Озираясь отуманенными глазами, Золотинка ждала, когда ее возьмут под стражу и, может быть, в железо посадят — почему нет? — и приметила пигаликов, которые поднимались со спуска на нижний двор. Она помахала рукой, поскольку не надеялась на силу голоса:
— Буян! Идите сюда, Буян!
Куда же еще? Сюда они и шли. Буян с товарищами сам-четверт.
— Здравствуйте, Буян! — молвила Золотинка, смахнувши невесть что со щеки.
Добрый ее знакомец сдержано кивнул, товарищи его тоже не выказывали особой любезности.
— Рукосил, — сказала Золотинка так, словно бы это все объясняло, и кивнула на Лжевидохина в окружении вооруженных людей. Вздыхая, она принялась рассказывать, что случилось в башне Единорога, что произошло с хотенчиком и прочее, сколько хватало у нее сил соблюдать последовательность. Слушали ее с тягостным вниманием — не только пигалики, но и Чеглок с курницкими вельможами, те хорошо понимали, чем могут обернуться осложнения с республикой пигаликов.
— Пойдемте, я покажу, — сказала Золотинка в заключение, и никто не остановил ее, когда, не спрашивая разрешения, она повела пигаликов к башне.
Один только Юлий ничего совершенно не понимал и должен был стоять истуканом на протяжении долгого Золотинкиного рассказа. Сохраняя видимость спокойствия, он следил за тем, как слушают сообщение волшебницы люди и пигалики; строгие, напряженные вниманием лица, невольные восклицания, взгляды, которыми обменивались между собой бывалые, изощренные в государственных хитростях вельможи, несомненно убеждали Юлия, что Золотинка не попусту говорит. И когда она смело повела толпу к башне, Юлию ничего не осталось как подчиниться общему движению, не выказывая ни сомнений своих, ни воли. Не просто ему было сохранять принятую на себя личину!
А ведь он обречен, думала в этом время Золотинка с болью, поглядывая на юношу. Обречен на беспомощность и, значит, рано или поздно на гибель в этой жестокой и безнравственной кутерьме, погибнет, если не сумеет вернуть себе дар человеческого общения. Обречен и уже не может ни высвободиться, ни отступить. Тут со всеми руками и ногами-то, при таком-то остром слухе и зрении не знаешь, как уцелеть… А Юлий! Боже мой!
На пороге башни он поймал исполненный жалости и любви взгляд и сурово свел брови.
Внутри стало уже совсем темно. Сорокон Золотинка, разумеется, не собиралась доставать, но у Буяна имелся и свой свет — волшебный перстень с камнем пронзительно синего, режущего глаза свечения. Пигалики разобрали мусор и отвалили мертвого стражника. Буян раздернул запекшуюся кровью курточку и припал на грудь Черниха.
И так велика была вера людей в могущество подземных жителей, что вся набившаяся в башню толпа, затаив дыхание, готова была к чуду: сейчас Буян поднимется с просветленным лицом и скажет ай, пустяки!
Когда же пигалик распрямился, люди потупились.
— Это Рукосил, — повторила Золотинка виноватым голосом, но никакие объяснения ничего уже не могли изменить в смерти Черниха. Буян не ответил ей даже взглядом.
— Княжич Юлий! — обратился к наследнику один из товарищей Буяна, немолодой и довольно тощий, узкоплечий пигалик с каким-то бабьим, несмотря на усики, лицом. — Присутствующая здесь Золотинка, девятнадцати лет предположительно, — быстрый цепкий взгляд, — место рождения неизвестно, родители неизвестны, воспитанная братьями Поплевой и Тучкой, называвшая себя также ложным именем принцесса Септа…
— Неправда! — взвилась Золотинка, оскорбленная этим холодным перечислением. Но, что именно неправда, не удосужилась сказать и закусила губу.
— …Называвшая себя также ложным именем царевна Жулиета, — бесстрастно продолжал пигалик — так, как если бы он выступал в суде, — обвиняется в совершении преступления, предусмотренного статьей двухсот одиннадцатой частью третьей Уложения о наказаниях: невежество с особо тяжкими последствиями. Упомянутая Золотинка объявлена сообществом свободных пигаликов в бессрочном розыске. Она же, упомянутая Золотинка, является важным свидетелем по делу о преднамеренном убийстве пигалика Черниха и должна быть допрошена в интересах следствия. В связи со сказанным и в соответствии с Каменецким договором, раздел третий, статья пятая, мы требуем выдачи означенной Золотинки для производства следствия, судоговорения и соответствующего наказания.
Во время пространной и не лишенной торжественности речи товарища Буян не поднимал глаза и только играл желваками. Почему-то Золотинка пришла к убеждению, что он так и не подаст голос. Но ошиблась.
— Дело обстоит сложнее, чем ты предполагаешь, Млин, — негромко, но с обескураживающей ясностью произнес он и обратился к наследнику: — Княжич Юлий! Совет восьми передаст вам особый письменный запрос по поводу Золотинки.
Вмешательство товарища неприятно поразило Млина, тощего пигалика с несколько бабьим, длинным, но широким в щеках лицом — оно еще больше вытянулось.
— Буян, прошу извинить… недопонял… — пробормотал он, сбиваясь со свистящей учтивости на укоризненный шепот.
Буян не ответил.
Нужно было знать пигаликов, что оценить размеры недоразумения. Размолвка такого рода для неизменно вежливых и доброжелательных человечков равносильна была иной перепалке с использованием всех тех громких и оскорбительных ругательств, которые испорченный человеческий ум только и может измыслить. Пигалики, надо заметить, никогда не повышают голоса. Разве что в воспитательных целях, когда общаются с людьми. Но это был совсем не тот случай.
Все молчали, по-своему удивленные.
Понятно, что пигалики располагали всеми необходимыми сведениями о недуге Юлия и о неудачных попытках исцеления, они нисколько не рассчитывали, что он поймет. Верные закону о невмешательстве, они только следовали принятому в окружении Юлия обычаю. Догадываясь, впрочем, что если наследник и не поймет, поймут те, кому положено понимать и ответ будет должным образом получен. Если не сейчас, то позже, в свое время. Во всяком случае, пигалики не считали учтивым миновать Юлия и обращаться прямо к боярину Чеглоку, который и решал дело.
Но Юлий отвечал сам:
— Я хотел бы засвидетельствовать Совету восьми глубокое уважение, — сдержанно сказал он. — Я намерен строго придерживаться Каменецких соглашений. — Он снова помолчал. — Убийство пигалика — тяжкое преступление. Расследование будет проведено со всей тщательностью, виновные понесут наказание. Боярин Чеглок проследит, чтобы никто не ушел от ответственности.
— Шушую, гошударь! — поспешно прошепелявил Чеглок — ему неловко и больно было говорить с разбитой в кровь губой.
Буян, приподнявшись на цыпочки, накинул на Золотинку теплый плащ — она дрожала, и быстро, чтобы избежать благодарности, отступил.
— Вы имеете право на самостоятельное расследование, — заявил он, обращаясь к Юлию и к Чеглоку. — Согласно Каменецким соглашениям, раздел третий, статья девятая, в данном случае вам принадлежит право первой руки.
— Буян, — прошипел Млин, едва владея собой от изумления, — ты плохо знаешь Каменецкие соглашения. Наше обвинение предъявлено раньше.
— Кроме того, — продолжал Буян, не глянув ни на товарища, ни на Золотинку, — лица, не достигшие восемнадцати лет, освобождаются от ответственности по двухсот одиннадцатой статье Уложения. Поскольку возраст упомянутой Золотинка точно не установлен, а ошибка в один или два месяца может иметь решающее значение, Совет восьми обязан принять однозначное решение в ту или иную сторону. И только после этого возможно установленное законом преследование. Я также уполномочен заявить, — не переводя дух, продолжал он, — что мы требуем выдачи конюшего Рукосила, ложного Видохина, который обвиняется в преднамеренной убийстве пигалика.
— Он задержан, — тотчас отвечал Чеглок — все они просто не давали Юлию говорить. — Рукосил подозревается в оборотничестве. Тяжкое преступление по закону Туруборана. В течение часа, я думаю, мы установим личность оборотня. Присылайте стражу. Получим или не получим ответ, мы передадим вам оборотня для дальнейшего расследования. Такова воля наследника.
— Наше почтение, княжич! — сказал Буян. Все четыре пигалика одновременно — ошеломленный, потерявший дар речи Млин в том числе — сняли шляпы и, помахав ими для учтивости, сердито нахлобучили обратно. Потом в угрюмом молчании они подняли тело убитого товарища.
Буян так и не глянул больше на Золотинку, он был подавлен и мрачен. Никто, однако, еще не покинул башню, когда со двора послышались встревоженные и озлобленные крики, которые свидетельствовали о новом несчастье. Кто был ближе к двери, спешно вышел, за ним другие, все ринулись валом вон.

Пока пигалики слушали Золотинку и объяснялись с наследником через боярина Чеглока, на площади происходило вот что: стражники имели время подтащить умирающего при каждом толчке Лжевидохина ближе к караульне, расположенной в Старых палатах. До входа оставалось два десятка шагов, когда Лжевидохин запросил передышки. Рыхлый старик плюхнулся на приступок и бессильно привалился к стене.
Прямо над синюшной его образиной на круглой каменной плите красовалась топорно высеченная харя, которая, судя по всему, не имела никакого иного оправдания для себя, кроме преизрядного срока давности. Общие обводы хари напоминали обрубленный вверху и сходящий книзу на угол щит; выдающийся вперед, обезьяний рот обозначен был, как рисуют дети, подобием сливовой косточки: две прорезанные в камне дуги с напоминающей закушенный язык поперечиной. Такие же глаза-косточки имели уже не поперечину, а высверленные зрачки — палец сотника ушел в дыру весь и не встретил упора. С чисто художественной точки зрения не выказывал нареканий только нос — по той достаточной причине, что был отбит начисто в незапамятные времена. Под этой-то застывшей каменной рожей, меняясь в лице, постанывая и закатывая глаза, умирал мгновение за мгновением Лжевидохин.
— Смотри у меня! — пригрозил чародею бдительный сотник, вынимая из дырявого зрачка палец и с глубочайшим вниманием его обследуя.
— Ради всего святого! — задыхался Лжевидохин. — Стакан воды! Неужто не найдется доброй души стакан воды принести?
Стакан воды, несомненно, числился по ведомству лекаря, а не гробовщика, и сотник в который раз оказался в затруднении. Он разрешил его не совсем определенным и даже определено невнятным кивком. Малый помоложе побежал к пруду. И, не замешкав, вернулся с перевернутым, как котелок, шлемом. Горестно помавая головой, Лжевидохин придержал малого, чтобы на глазах у настороженной стражи достать неизвестно откуда перстень — мгновение назад его не было на руке — и отщелкнуть большой красный камень, словно крышку ларчика. Из неловких старческих пальцев посыпались на колени, прыгая и разбегаясь, разноцветные жемчужины.
— Что такое? — испуганно вскричал сотник. — Собрать! Быстро! — Не полагаясь на расторопность подчиненных, он схватился со стариком сам.
— Пилюли, — беспомощно отбиваясь, лебезил Лжевидохин. — Одна пилюля на стакан воды, — хрипел он в неравной борьбе и, когда сотник отскочил с добычей — красным перстнем, без лишних слов уже отправил уцелевшую как-то жемчужину в рот.
От горького снадобья свело челюсти, выпучив глаза, Лжевидохин торопливо перехватил шлем с водой, и малый, что стоял столбом во время короткой схватки, безропотно его отдал. Щеки пучились, округлившись, словно в позыве рвоты; с выражением величайшей муки Лжевидохин прыснул стиснутыми губами и от этого вылетел из рта полупрозрачный язык пламени, опалил брови стражнику, который ползал на коленях, выковыривая между камней жемчужины. Стражник опрокинулся — так и жахнулся наземь, сотник отпрянул, не больше хладнокровия выказала и вся остальная военщина.
Как ошпаренный, Лжевидохин поспешно плеснул воды в жарко разинутый огненный рот — вода зашипела, ударив паром, из ноздрей, изо рта повалил дым залитого пожара. Сразу окутанный клубами, Лжевидохин надсадно закашлял. Дым валил толчками, бурливые волны шли выше головы, целиком окутывая чародея. На карачках, не имея духу подняться, убирался прочь сердобольный малый, что притащил больному старикану водички, и растерял жемчужины тот, что собирал.
Клубы горючей мглы пучились и растекались по мостовой пологом, поглощая собой павших. Явственно различалась поверхность туманных волн и потоков, дым не смешивался с воздухом, а студенистым месивом, обнимал испуганных донельзя стражников, охватывая их по колено и по пояс; дым замедленно стекал в низины, переполнял их и расползался дальше, пуская из себя ленивые охвостья. Из самой гущи бурления доносился стариковский кашель.
Вот когда только эхо запоздалого переполоха, растерянные крики: бейте, бейте в дым! достигли занятых в башне Единорога важными разговорами людей.
Извержение уже иссякало само собой, и проявились через смутную мглу стена и приступок, где прежде полыхал огнем Лжевидохин. Каменная харя, круглая плита в стене, пропала, отворившись внутрь, вместо нее зияла дымящаяся дыра… Чародей не растворился в угарных клубах, а самым естественным образом открыл под покровом дымной завесы тайный ход и ушел.
С остервенелой бранью обманутые сторожа шарили в дыре копьями, запуская их в неведомую утробу на всю длину ратовища, но лезть в коптящий провал остерегались. И только свирепый окрик Чеглока через всю площадь подвигнул двух отчаянных смельчаков, побросав копья и бердыши, сунуться в жуткую пасть живьем.
В недолгом время они вернулись, чтобы сообщить воеводе Чеглоку, что тьма кромешная, а ход теряется в разветвлениях — «ну его к бесу!» Тайные ходы, по видимости, пронизывали все недра замка — чародей ушел безвозвратно.
Стоическое молчание сотника, который под градом упреков и ругательств только бледнел, довело Чеглока до бешенства. Наконец, от крепкой зуботычину честный малый несколько как будто опамятовался и, все еще не владея языком, протянул разъяренному воеводе отнятый у чародея перстень.
Золотинка тотчас узнала волшебный камень Рукосила и подалась вперед. Охрана пыталась ее придержать, не очень уверенно, впрочем, а Золотинка, уж было подчинившись, нетерпеливо вырвалась, когда Чеглок, с притворной или настоящей рассеянностью оглядев заурядный с виду перстень, сунул его в карман.
— Позвольте, воевода! — громко сказала Золотинка, и теперь уже никто не посмел ее удерживать. — Дайте-ка мне эту штуковину ненадолго. Дайте-дайте! — воскликнула она в ответ на высокомерное недоумение сановника. — Я укротила вам бесноватую, которую напустил на людей Рукосил, а вы ставите мне это в вину. Разве не ясно, что я с вами, с вами против Рукосила. А вы хотите задвинуть меня, чтобы никакого толку не было. Дайте, говорю, посмотреть.
На все лады гомонившая свита примолкла, и Юлий тоже устремил на Золотинку вопросительный взгляд.
— Дайте! — настаивала она с необыкновенной, озадачившей всех решимостью. — И не бойтесь, что вы боитесь, даю вам слово, что перстень не задержится у меня в руках — только гляну.
Чеглок поджал губы, показывая, что ему нечего боятся, и что беззастенчивая, лишенная обходительности речь девушки вызывает по меньшей мере недоумение. Однако же, поколебавшись, выразительно глянул на охрану — стражники как бы невзначай обступили волшебницу — и протянул ей перстень.
Точно это был волшебный камень Рукосила. Белый прозрачный камень необычайных размеров на паучьем ложе золотых трав и цветов. То багряный, кроваво-красный, то опять прозрачный, изменчивый многогранник.
Подняв глаза, Золотинка почувствовала настороженность охраны, готовой броситься и растерзать при первом неверном ее движении. Но она сделала это — ступила к Юлию два шага, а стража, подавшись следом, все еще ждала, не принимая это движение за окончательное.
Золотинка взяла запястье юноши, преодолевая непроизвольное, но ощутимое сопротивление, и ловко надела волшебный перстень на безымянный палец правой его руки.
Внезапный румянец на щеках Юлия, вызванный сначала смущением, а потом и гневом, заставил его дернуться в сильнейшем побуждении сбросить непрошеный подарок. А что могла Золотинка? Умоляюще глянуть необыкновенными карими глазами — так что Юлий был вынужден отвернуться. И можно ли было после этого придавать значение пустячному происшествию? Юлий хмыкнул, словно бы спохватившись, что много чести будет, и оставил все как есть.
А Чеглок… Чеглок, понятно, не стал отнимать перстень у наследника. Если и был он обманут, если ощущал он себя обманутым, об этом никто не узнал. Вельможи, дворяне Юлия испытывали неловкость, словно Золотинка позволила себе постыдную выходку. Впрочем, причиной неловкости могло быть и нечто иное. Знали ли тут о волшебных свойствах Рукосилова перстня? Не могли не знать или хотя бы догадываться, потому что Рукосил-Лжевидохин орудовал последний час, уже ничем не стесняясь. А если знали, то должны были понимать, что волшебный камень защищает хозяина, когда тот, может быть, и сам не подозревает о своем сокровище.
Хмурясь и играя желваками, Юлий провернул перстень вкруг пальца, подвигал его с неопределенным намерением и поднял голову.
— Занять верными людьми все выходы и ворота! — сказал он, оглядывая лица приближенных.
— Ражумеется, гошударь! — прошепелявил Чеглок, выказывая признаки подавленного раздражения.
— У нас остались внизу войска? Всех поднять на ноги.
— Ражумеется.
— В первую очередь вывезти приданое княгини Нуты — восемьдесят тысяч червонцев готовизны и драгоценности. Завтра же с утра, с рассветом, как развиднеет.
— Мы жаймемся этим уже сейчас же, гошударь.
И оба едва ли не одновременно обернулись на ожидавшую поодаль Золотинку.
— Беречь накрепко! — велел Юлий довольно двусмысленно.
Но Чеглок прекрасно все понимал — в обоих смыслах.
— В караульню волшебницу, сторожите хорошенько! — распорядился Чеглок, а потом счел нужным отвесить Золотинке поклон: — Позднее я навещу вас, шударыня. Как только управляюсь с первоочередными делами. Надеюсь вам будет удобно. Поверьте, я знаю, что говорю, караульня сейчас самое бежопасное место в замке.
Ночь, и в самом деле, предстояла бессонная. После бегства Лжевидохина тревога уже не покидала воеводу и всех достаточно трезвых людей. Уходя, Золотинка слышала взвинченные споры.
— Бегите на низ, Щавей!
— Боюсь, никакие предосторожности не помогут, мой государь. Проще оставить замок и подпалить его со всех концов.
— Выжечь дотла вместе с заразой!
— Вместе с золотом принцессы Нуты, Щавей?

Солнце уже садилось, и замок весь целиком с острыми крышами его, тупыми углами, со шпилями его и зубцами, с грубо торчащими башнями потонул в виду опустевшего неба. Вершина исполинского утеса, неколебимо высившегося над крепостью, наплывала своим позолоченным куполом на погруженный в сумрак двор, где суетились, переговаривались заполошенными, дурными голосами не очухавшиеся еще от праздника гости.
И все потухло, когда Золотинка ступила в недра Старых палат. Миновав неосвещенные сени, она спустилась недолгой лестницей и попала в караульню. Это можно было понять по застарелым запахам человеческого стойла: дохнуло сырой кожей и табаком, портянками вперемешку с горелым жиром и луком. В сводчатом, уставленном каменными столбами покое лежали навалом, как дрова, копья и бердыши, по стенам висела обиходная сбруя.
Золотинку усадили возле пылающего очага, на юру, и уставились на нее с добросовестным намерением не спускать глаз. Скоро, однако, усердие служилых подверглось немалому испытанию: не прошло и четверти часа, как два пьяных молодца, без нужды топая, задевая все встречные косяки и углы, затащили в караульню сундук с одеждой. Особым повелением свыше Золотинке позволено было переодеться.
К несчастью, распорядительность высшей власти не заходила так далеко, чтобы предусмотреть все возможные в положении пленницы затруднения. Прежде всего Золотинка заявила, что и не подумает переодеваться, пока все, кто толпится, харкает, сквернословит, дымит, зубоскалит и гогочет в караульне не уберутся за дверь.
— Но это никак не возможно, сударыня! — изумился сотник. И все остальные примолкли, разделяя, как видно, служебные убеждения начальства.
— А возможно переодеться, не раздеваясь? — спросила Золотинка.
— Приказано не спускать глаз, — возразил сотник, не покраснев.
— Тогда несите сундук обратно.
Сотник поскучнел и впал задумчивость, прямым следствием которой через известный промежуток времени явилось примирительное предложение:
— Мы отвернемся.
— Это вы-то отвернетесь? — фыркнула Золотинка, обводя глазами бессовестные жеребячьи рожи караульных.
Действительно, нелепое предположение пришлось отвергнуть без обсуждения.
— Так что, выходить что ли? — подавленно сказал сотник в виде вопроса.
Золотинка выпроводила всех вон и задвинула изнутри засов, отчего в сенях послышался горестный стон. Пустяки! То ли испытала Золотинка, когда обнаружила, что присланное ей платье — тяжеловесное многослойное сооружение, занимавшее собой весь сундук, невозможно одеть без посторонней помощи!
Это было роскошное темно-синего бархата выходное платье, не имевшее никаких застежек, потому что по принятому последние два года при дворе обычаю зашивалось на хозяйку заживо. Своеобразный обычай не был, вероятно, известен тому начальственному лицу, которое позаботилось о нуждах пленницы. Там где обиходные мещанские наряды имели ряд пуговок и петелек — от шеи до пояса по спине, не было ничего, кроме двух развалившихся кромок. Ловкие служаночки (а также, как говорили, ловкие молодые люди) умели сметать их за малую долю часа. Где было искать этих служаночек? И где, на худой конец, иголка с подходящей по цвету ниткой?
Золотинка напрасно перерыла сундук, обнаружив в нем множество милых вещичек, которые нисколько не заменяли главного: ленты, кружева (их еще надобно было подшивать!) тончайшие шелковые чулки, подвязки и пару прелестных крошечных башмачков на ножку Нуты — Золотинка могла бы их надеть разве на палец.
То начальственное лицо, которое так трогательно позаботилось о пленнице, не видело, может статься, большой разницы между Нутой и Золотинкой, смиренно полагая, что это все женщины.
Между тем тюремщики тревожно скреблись под дверью и, перемежая просьбы угрозами, решительно умоляли сударыню волшебницу поспешить с переодеванием. В противном случае, впадали они в отчаяние, взломаем дверь ни на что не смотря! Последние уточнение можно было бы понимать, как уступку учтивости, но Золотинка разумела его иначе, то есть совершенно правильно, — как угрозу, и потому действительно торопилась.
Пугливо оглядываясь, она стащила с себя все, что было мокрого, оставила только тяжело скользящую по груди цепь Сорокона и, не найдя в сундуке никакого белья, всунулась голышом в жесткое, ставшее колом платье, оцарапавшись при этом второпях о какие-то загадочные пружины. Платье она перевязала крест-накрест лентами, чтобы корсаж не сползал вперед, а оставшиеся в тылу бреши прикрыла коротким Буяновым плащом. Скоморошьи штаны и куртку, мокрые Лепелевы башмаки она расположила подле огня, подвинув котелок с кашей, и впустила истомившуюся в дурных предчувствиях стражу:
— Охраняйте!
Тюремщики дико озирали парящие над котелком штаны и перебирали глазами Золотинкино оснащение.
— Я буду спать, — сказала она, не обращая внимание на ошалелое состояние стражи. — Прошлой ночью медведь мне спать не давал, теперь вы галдеть будете. Этого еще не хватало. Садитесь вокруг и следите, чтобы я не взлетела. Как почудится, что колышусь вместе с лавкой, будите. Лучше уж сразу разбудить, чем ловить потом по всей караульне. Вот так. Стерегите.
Теперь можно было не опасаться, что бездельники заболтаются у огня, оставив ее без присмотра, когда станет подбираться какая-нибудь подпущенная Рукосилом тварь. Под наблюдением стражников Золотинка устроилась на составленных вместе лавках, повертелась, чтобы вытолкать из-под спины невесть как запавший туда кошель с хотенчиком, сонно попросила укрыть ей босые ноги и, когда уже смежила веки, пробормотала, смутно себя понимая:
— Смотрите, чтобы не сгорела куртка. Помешивайте! — вспомнила она тут еще кашу, которую ротозеи как раз и прошляпят! — Помешивайте… — повторила она замирающими губами, потому что есть хотела немногим меньше, чем спать… и однако, заснула.
Заснула, опустошенная душой так, что не на чем было задержаться бессонным мыслям.
За решетчатыми окнами караульни мотались факельные огни, слышался говор грузчиков, которые таскали и скидывали тяжести, стучали колеса, фыркала, осаженная вдруг лошадь. Рук не хватало, час от часу караул расходился по нарядам и к полуночи мирный сон Золотинки охраняли всего только двое. Огонь в очаге припал, озаряя тусклым светом пересохшие мятые штаны, что так и висели на ратовище копья; безобразные тени штанов терялись в пустоте помещения, слишком обширного для жавшихся к очагу людей. За толстыми столбами сводов, по углам, по всем затерянным во мраке окраинам залегла, пробравшись со двора, ночь. Людям оставался только очаг, где бодрствовали, не выпуская из подозрения темноту, двое вооруженных кольчужников и ворочалась, не просыпаясь, девушка с восковым от усталости и долгого пребывания в подземельях лицом; на гривке ее золотых волос рассыпались, завораживая сторожей, всполохи искр…
— Что? — очнулась вдруг Золотинка. — Рукосил? Юлий? Где?
Притихшие, как дети, тюремщики глядели в наполненную шорохом темноту, спросонья трудно было признать их изъеденные тенями лица. Старший, обрюзглый хитрован, оглянулся, не доверяя, в сущности, ни пленнице своей, ни этим невнятным, зловещим шорохам. Но пленница была ему все ж таки ближе — живее подступающей из тьмы мертвечины.
— Ктой-то в окно стучит, — прошептал он, испытывая потребность в задушевном разговоре.
Малый помоложе шевельнул блеклыми губами и только.
Окончательно стряхнув одурь, Золотинка заметила мимоходом, что котелок у огня пуст, и забыла про еду, она отыскала взглядом черный выем окна под самой вершиной свода. В окно, и точно, стучали. Такое вкрадчивое, навязчивое, но осторожное постукивание, которое трудно было бы ожидать от кого-то… из своих.  Малый помоложе, зачем-то надев шлем, бесшумно скользнул во тьму… и вскоре на цыпочках, сохраняя выражение застылой сосредоточенности, возвратился.
— Стучит. Так и есть стучит, — шепотом подтвердил он.
— Что? — спросила Золотинка, пугаясь вместе со всеми.
Она спустила ноги на пол, нерешительно поправила на спине плащ… И однако, все хотели определенности.
За мутными мелкими стеклами в мазаных огнях, озарявших двор, металась размытая тень размером с птицу. Когда тень налетала на стекла, ударяла переплет или задевала решетку, раздавался приглушенный хлопающий звук… словно ладонью о стену.
— А вы бы окно открыли, — молвила Золотинка, не решаясь, однако, говорить громко. Мужчины только переглянулись. — Это птица. Или лист бьется… Слышите, воет?
Ветер наигрывал в дымоходе воющим посвистом, временами в порыве раздражения он загонял искры обратно в очаг, наполняя подвал гарью, вздувая угли, — ночь разгулялась.
— Крыса? — предположила Золотинка в бездельном умствовании и осерчала: — Да откройте, что вы!
Верно, стражники того и ждали, что Золотинка примет ответственность на себя. Толкаясь, они взялись за окно, но и самых натужных усилий, пыхтения не хватило, чтобы вынуть раму из забитых закаменевшей грязью пазов. Достали меч, чтобы подсунуть лезвие в щель, и как это всегда бывает, когда двое путают и толкают друг друга локтем, перестарались — брызнуло стекло. Все отпрянули на внезапный звон, и вместе с дохнувшей в лицо свежестью тень прорвалась в караульню, вкатилась и порхнула, кувыркаясь в воздухе.
Не летучая мышь, а большой серо-зеленый вареник.
Натурально вареник. Из проваренного теста. И со сложенным, как губы, толстым швом по одной из кромок.
— Заткните дыру тряпкой, не пускайте обратно! — опомнилась Золотинка.
Вареник, порхая в воздухе птичкой, так и льнул к девушке, норовя поцеловать ее ниже груди, где чуял, конечно же, Сорокон. Она отступила к очагу и, справившись с отвращением, набралась духу перехватить вертлявую, скользкую с виду тварь. Большой ловкости для этого не понадобилось, но, оказавшись в горсти, вареник, упругий и плотный на ощупь, с неожиданным проворством вывернулся и цапнул за палец.
Золотинка вскинулась, тряхнув рукой, чтобы освободиться от напасти, и тогда уже поняла, что вареник — есть ничто иное, как впившийся в палец рот.
Два полных ряда зубов помещались в варенике во всю ширь, ничего иного, собственно, и не было кроме зубов, все остальное: десны, губы, язык — выглядело дополнением. Это был обособившийся от человека довольно крупный, так сказать, «ротастый» рот. К счастью, ядреные на вид зубы только жамкали и сосали, жутко, но не особенно больно, зубы были не многим жестче, чем весь вареник, в истинном смысле слова молочные зубы. Больше испуганная, чем пострадавшая, Золотинка с усилием сорвала с себя мерзкую тварь — отброшенный, вареник взвился в воздух и подал голос.
У него оказался ломкий, неустойчивый голос, крикливый и писклявый одновременно.
— Опо-опо… опознался, — просипел вареник, — обо… обознался… обозначение… знак… значение… значительность… значимость… Кхе-кхе! — прокашлялся он, как не разговорившийся еще вития. И вдруг обеспокоился: — Я сказал или нет? Сказал? В противном случае вынужден буду повториться… Не будете ли вы столь любезны прихлопнуть меня в противном случае?.. Благодарю вас, уже прихлопнули? В противном случае?
Безмозглая тварь, похоже, не умея держать язык за зубами, боялась проговориться. И поскольку никто не брал на себя труд удружить залетному варенику незатейливой услугой: прихлопнуть его раз и навсегда, вареник волей-неволей вынужден был продолжать, мотаясь в воздухе, словно привязанный к бечевке колокольчик. На обратной стороне его смыкалась и размыкалась в частоту речи узкая щель, так что дырявый рот, оказавшись против очага, сквозил светом.
— Благо… благоприемлемый… благоприятный… приязненный… благоприязненный ветер? — справедливо усомнился вареник. Несчастье его, как можно было заметить, в том и состояло, что, справедливо сомневаясь, он не умел остановиться. И, кажется, ужасно из-за этого мучался. — Благонадежный? Благонадежный ветер… способствует перемещению едулопских туч… Тьфу! — осерчал он сам на себя. — Подходящий ветер способствует перемещению туч. Сохраняйте благоприемлемую силу и приязненное направление ветра. Едулопы не подведут! Едулопы, гроза полей и огородов, прибудут, как воинственная краса!
Закончив сим возвышенным оборотом, вареник примолк. Золотинка, которая без улыбки, нахмурившись, внимала каждому слову этой тарабарщины, заподозрила, однако, что тяга к дешевой образности подвела витию. Может статься, он имел в виду красу полей и огородов, а грозу воинственную? Хотя и так все это выглядело не более убедительно, чем наоборот.
Устрашающий зевок прогнул ряды мягких зубов, вареник присвистнул или дохнул, пропуская через себя воздух.
— Вашим повелением посевы недозрелых едулопов подняты в Ольсоре, Узытасе, Цесуалоре. Едулопы подходят к Ольсорской гряде стремительным ура-а-а… — Новый зевок съел окончание и застонал назойливый звуком: а-а-а!
— Что за надобность беспокоить недозрелых едулопов? — спросила Золотинка. Притворное ее простодушие, однако, нисколько не обмануло вареника, он и не подумал отвечать. С усилием сведя прихваченные судорогой губы, вареник опять принялся за свое. Как это обычно и бывает с краснобаями, он никого не слышал, кроме себя, мотаясь, как тренькающий колокольчик:
— Посевы едулопов подхвачены указанным вами ураганом вместе с землей и сорным лесом. Они образовали три основных стаи и продолжают наступательный полет в общем направлении на Ольсорскую гряду — Клебанье — Каменец. Верные едулопы будут на месте до рассвета.
— А скажи мне… — пыталась повернуть разговор изрядно встревоженная Золотинка, но вареник талдычил свое.
— Недозрелые едулопы выполнят свой долг, повелитель!
— Ты что, не слышишь? Пришлите ухо!
— Взве-ейтесь соколы орла-ами, — с усилием загорланил вареник в лад известной походной песне, — по-олно горе горевать! То ли де… то ли де… то ли де… — сбился он, заколдобившись на месте.
— То ли дело под шатрами, — подсказала Золотинка, в расчете, что вареник преодолеет колдобину и додумается сообщить что-нибудь путное. Но в ответ он бездумно пукнул. Он уже с трудом размыкал пожухлые губы: то-ли-де-де-де… Голос как бы вытягивался, истончался и сходил на нет. Вареник начал опускаться к полу, и когда Золотинка поймала его рукой, затих. А стоило ослабить хватку, вывалился сухим стручком на пол. Там он и остался, пустой и сморщенный.
— Сообщите воеводе, — молвила Золотинка, задумавшись. — Надо немедленно разыскать воеводу боярина Чеглока. Передайте ему, что едулопы прибудут до рассвета. Который теперь час?
— Дело к полночи близится, — отозвался обрюзглый стражник, не двигаясь.
Совсем уже ссохшийся было рот вздрогнул на полу последний раз, хлюпнул по-рыбьи губами и успокоился. На глазах загнивая, покрываясь пленкой коросты, он источал дурной запах нечищеных зубов.
Естественно было предположить, что самостоятельно путешествующий, распевающий воинственные песни рот и был, собственно говоря, едулоп, который заблудился по дороге к своему повелителю Рукосилу, соблазненный волшебным камнем Золотинки Сороконом. Один из племени едулопов. Лопающих еду. Не трудно было вообразить заросли высоких бодяков, сплошь унизанных стручками недозрелых едулопов. Непонятно только для чего же Рукосил губил свои колдовские посадки? И эти шамкающие, свистящие, писклявые кусаки… они что, набросятся на вооруженных мечами воинов?
Стражники настороженно следили за Золотинкой, которая, потупив застылый взор, погрузилась в раздумья. Сами они, как кажется, боялись расслабиться и что-нибудь упустить и потому не решались и думать. Все, что они могли себе позволить, это изредка переглядываться да поправлять на перевязи мечи.
— Кто пойдет к воеводе? — спросила Золотинка. — Нельзя тянуть. Это очень важно. И наверное, опасно.
Последнего можно было не говорить. Это они и сами понимали. Именно потому и не двигались. Старший, обрюзглый седеющий мужчина, сторонился мысли остаться одному, а младший боялся идти в ночь. Наконец, молодой малый выхватил из очага пылающую головню и удалился сторожким шагом. За столбами сводов он шарил по дальним заколкам светом, пугая бегущие тени, потом, слышно было, потрогал засовы входной двери… И так же медленно, оглядываясь, возвратился.
Никто не произнес ни слова. Старший опустился на табурет, подвинув его к очагу, подальше от засохшего едулопа.
С пугающим хлопком из разбитого окна вылетела затычка, ворвавшийся ветер вздул пламя, с завыванием утягивая его в дымоход. Развешенные штанины взмыли, Золотинка спохватилась уберечь их от огня и свойству своей натуры бросилась к очагу с внезапностью, которая, может быть, и не оправдывалась грозящей штанам опасностью.
Вмиг вскочили оба ее тюремщика — полетела опрокинутая табуретка, и тот и другой выхватили мечи… Они тяжело дышали, поводя безумными глазами на искаженных огнем лицах.
А Золотинка замерла, застыла в полнейшем столбняке, понимая, что малейшее движение — и ее порубят за здорово живешь. Пораженные страхом, они не разбирали врагов.
Наконец, шумно переведя дух, старший — меч он, однако, не убирал — поснимал одной рукой с простертого над огнем копья подгорелую одежду, осмотрел и даже понюхал, а затем с ненужной грубостью сунул ее Золотинке.
Все дребезжало под напором бури. Разом обнаружилась хлипкость задвижек, петель и ставен, как ошалелые, стучали где-то закрытые двери, и невозможно было представить себе, что делалось под открытым небом. Едва стражники вдвоем, поддерживая друг друга, устроили в выбитое окно затычку из свернутой комом рогожи, ветер ворвался в дымоход сверху, мгновенно пробросившись от крыши до основания дома, жарко дохнул расплесканным пламенем и завыл. Но огонь тотчас же припал, загнанный в уголья, — потемнело. Во дворе раздалась оглушительная дробь, от которой хотелось присесть, ослабели ноги. Ушедшие в тень лица рдели тусклыми отсветами, стражники онемело застыли, со штанами в руках застыла и Золотинка, придавленная общей тревогой.
И вдруг с обвальным грохотом, закладывая уши, рухнула крыша, сорвался небосвод, рассыпалась лавина черепицы и самый пол под ногами дрогнул. Золотинка оглохла. Она видела помертвелое шевеление губ: человек молился, без надежды пытаясь довести до бога испуг. Жуткий грохот продолжался с одной и той же невыносимой, пригибающей мощью. Если была это рухнувшая с небес крыша, то большая, непомерно большая, она все падала и падала, хотя давно уже погребла под собой весь Каменец с потрохами… Когда ж это кон-чи-чи-тся?
Ощущение сжимающей тяжести — как в темной глубине моря — заставило Золотинку сделать несколько шагов, чтобы вздохнуть грудью.
— Смотрите! — крикнула она, указывая на окно, но не услышала и саму себя.
И нечего было смотреть. Ни единого огонька не уцелело на площади, тьма кромешная, сплошной подавляющий душу и разум грохот.
Почудился нечаянный вскрик… Прошуршали охвостья лавины, звякнул камешек, другой, и все как будто замлело. Обморочную тишину можно было постичь по слабому свисту ветра в дымоходе.
Кто-то набрался духу пошурудить кочергой, пламя выправилось, и в караульне несколько посветлело. Но ни один огонь не заявлял о себе во дворе, словно самая жизнь, почва жизни была начисто смыта.
Они в подвале поглядывали друг на друга расширившимися глазами…
За окном послышалось. Золотинка бросилась вытащить затычку.
— Боже правый! — говорил человек как бы в пустоте, голосу не было ни малейшего эха. — Все убиты!
Но сам-то он уцелел, и Золотинка испытывала облегчение оттого, что кто-то еще жив. Двор наполнялся очнувшимися людьми, они переговаривались разрозненными, падающими без ответа голосами.
— Что у вас там? — сунулся в окно стражник.
Слышался неправдоподобно отчетливый хруст шагов, сквозило холодом. И вот появились огни, в свете редких факелов заблестела ледяными искрами снежная пустыня.
Прислушиваясь к отрывистым восклицаниям, высматривая схваченные пляшущим огнем подробности, можно было уяснить себе, что случилось. Невероятных размеров град — упоминали о льдинах размером с кулак — разбил, перепахал и сравнял все, что было оставлено без укрытия под грохочущим небом. Разрушены были крыши, сбиты с петель двери, ставни, сквозными дырами зияли попавшие под косой удар окна. Крошево колотого льда вперемешку с щепой, обломками черепицы покрывало площадь толстым неровным слоем, в котором плоскими валунами возвышались животы и крупы павших лошадей, торчали углы разбитых телег. Расселись бочки с червонцами, и золото тоже ушло под лед. В холодном месиве полегли люди: возницы, грузчики, охрана. Подготовленный к отправке обоз — десятки подвод — весь остался на месте.
Кто погиб и кто жив? Похоже, в этом нужно было еще разбираться.
— Идите же, наконец, кто-нибудь! — сказала Золотинка. — Что там у них? Где Юлий? Где воевода Чеглок?
Неизвестность томила караульщиков, тихо пошептавшись между собой, они решились. Молодой малый отправился искать воеводу, а старый брюзга велел Золотинке вернуться к очагу и тут сидеть.

Перевалило за полночь, сухо отвечал стражник, когда Золотинка пыталась заговорить. Верно, так оно и было. В смутном безвременье наметилась определенность: за полночь перевалило. Но и в этом, единственно установленном обстоятельстве, не трудно было, в конце концов, усомниться, ожидание не оставляло ничего определенного.
Золотинка встрепенулась, когда померещился голос Юлия… и услышала его еще раз, наяву: княжич со спутниками, с хрустом ступая по ледяному месиву, миновал окно.
Голоса наполнили сени, роняя горящую смолу, в караульню вошли факельщики, стража, наконец, в сопровождении немногочисленных приближенных Юлий и воевода Чеглок. Золотинка встала. Заметная вмятина на крылатом шлеме подсказала ей, что Юлий чудом избежал смерти, захваченный врасплох первыми градинами, едва ускользнул из-под обвала.
Остановившись в трех шагах, он глядел враждебно и пусто, словно не видел. Бряцающая оружием толпа вела себя с не возможной в другое время бесцеремонностью, вельможи и дворяне напоминали кучку лишенных всякого понятия об учтивости зевак, они обмениваясь посторонними замечаниями, громко переговариваясь за спиной Юлия и беззастенчиво глазели на Золотинку. Своим необязательным присутствием эти люди лишь оттеняли разительное одиночество княжича.
Обреченная стоять под недобрым взглядом, Золотинка недоброго и ждала. Она подергивала плечами, возвращая на место сползающее с плеч платье, и от этих, вынужденных ее ужимок Юлий хмурился еще больше.
В раскрытой ладони его лежал волшебный перстень Рукосила, багрово-белесый камень на паучьем ложе золотых листьев.
— Вот! — сказал Юлий. Словно этого было достаточно: сказать вот! и уничтожающе хмыкнуть.
Золотинка испугано передернулась, удерживая ворот платья в опасном положении на ключицах, а Юлий, принимая этот беспомощный трепет за ответ, за признание вины, очевидно, добавил еще «вот так!» и швырнул перстень в огонь.
Этого никто не мог ожидать. Но Золотинка не имела надобности раздумывать, все, что касалось волшебного камня, не подлежало сомнению для нее — она кинулась в огонь мгновенным, почти непроизвольным броском. До того бесстрашно и ловко, что выхватила сокровище из горящих углей, не опалив пальцы. Только платье скользнуло на руки, обнажив плечи, но и тут не было надобности для размышлений — не успело нечто такое мелькнуть пред изумленными взорами, как Золотинка — молодцом! — все оправила и вернула на место.
А как Юлий ухитрился схватить кочергу и зачем схватил, этого некогда было и соображать — Золотинка отпрянула. Чего уж она там испугалась — Юлий только свернул глазами. Оправив корсаж, Золотинка тоже получила возможность сверкать, не опасаясь уже оказаться в беззащитном положении. И так они мерили друг друга враждебными взглядами и разве что не пыхтели, как взъерошенные зверьки.
Несколько раз успели ахнуть придворные, ах! ах! и ох! — только и разевали они рты. Один Чеглок не позволил себе этого удовольствия, потому что смотрел на дело с его однообразно-утомительной стороны и не тратил душевные силы на бесплодные удивления.
— Пошушайте, шударыня прыншеша! — прошамкал он разбитыми губами и поморщился. Шепелявые разъяснения воеводы состояли в том, что незадолго до града наследник пострадал от летающей нечисти — что-то такое вроде «жубаштого рта». И эта нечисть, разыскав Юлия в толпе дворян по красному перстню Рукосила, который навязала наследнику Золотинка, цапнула его за палец. «Жубастая» тварь укусила наследника как раз пониже камня и дело, без сомнения, не обошлось бы испугом, если бы люди Юлия тотчас же не искромсали тварь кинжалами, пояснил Чеглок, сопровождая обвинение самым любезным поклоном.
— Вот! — вскинулась Золотинка. — Я посылала к вам нарочного, как раз насчет едулопа. Нарочный вас нашел? Вот он — едулоп! — она пнула босой ногой гниющий на полу вареник.
Посланный Золотинкой караульный пропал. Так что Чеглок ничего не знал о другой зубастой твари, которая укусила Золотинку прежде, чем успел пострадать Юлий. Едулопы, похоже, никак не могли отыскать Рукосила — в новом его обличье и без волшебного камня, который, нельзя исключить, как раз их и породил. Вестники едулопов плутали, но, верно, к несчастью, это ничего уже не меняло в их общих намерениях — целые тучи едулопов нужно было ожидать к рассвету, — толковала Золотинка.
Несколько раз нахмуренный воевода не совсем решительно вскидывал растопыренные пальцы, чтобы придержать разговор, и наконец остановил Золотинку, выразительно оглянувшись на свиту, на всех этих латников, кольчужников и празднично наряженных вельмож в рваных кружевах и лентах. Он просил всех выйти и молчал, дожидаясь, пока лишний народ не переберется в сени.
Не лишними предполагались тут, очевидно, сам Чеглок и волшебница Золотинка. Что касается Юлия… Разумеется, не лишний, он оставался как всегда ни при чем, подозревая, все что угодно и кого угодно. Пространные объяснения Золотинки, строгое, как будто даже почтительное внимание Чеглока лишь раздражали его, и он угрюмо, нахмурившись, — и жестоко страдая! — наблюдал за беспричинно устремившимся к выходу народом.
За злостью его стоял стыд. Золотинка не заблуждалась насчет того, что значат эти нахмуренные брови, отвердевшие скулы, грубо сложенный рот. То был тяжелый, как болезнь, загнанный глубоко внутрь стыд человека, который чем дальше, тем больше ощущает свою беспомощность как вину. Злобно вертел он в руках кочергу, не зная, куда ее применить, потыкал дохлый вареник, а затем приостановился, чутко приподняв голову. И обернулся к темному провалу окна.
— Шударыня! — значительно начал Чеглок, но не продолжал, а ступил несколько шагов, чтобы заглянуть в укромные тени столбов. — Шударыня! — сказал он, убедившись, что в караульне никого не осталось. — Я никогда не шомневался, что недоражумение с жубаштой тварью ражъяшнится вполне и окончательно. Шударыня, я знаю ваше доброе отношение к нашледнику и шмело рашшчитываю на вашу помощь… — Воевода запнулся прежде, чем перейти к тому, что его по-настоящему занимало. — Шударыня, но эти ражговоры об ишкрене… нашколько они ошновательны?
Внимательно слушая Чеглока, Золотинка не упускала из виду и Юлия, который подкрадывался к окну. Он держался стены, чтобы не спугнуть дичь раньше времени, и вот — раз! — жахнул кочергой в запоздало встрепенувшееся шуршание — чавкнули перья, черно-белая птица прянула по засыпанному стеклом подоконнику.
Золотинку так и передернуло. Вместо птицы разинула рот и обвалилась на остолбеневшего убийцу старуха. Он отпрянул, старуха вывернулась на каменные плиты замертво.
Колча. Пораженная кочергой на месте.
Испустив дух, она вернулась, как всякий оборотень, к подлинному естеству и теперь, распростертая по полу, обрела полный, ошеломительный в своей непредугаданной внезапности покой. Старческий лик ее, прошибленный безмерным, не вмещающимся в разум удивлением, закаменел. Коченели проваленные до костей щеки, отчего на тощих зубах выпятились бесцветные морщинистые губы.
Юлий сжимал кочергу в ознобе. Караульня заполнялась хлынувшими обратно дворянами, они безобразно гомонили. Кто-то пытался высунуться между прутьями оконной решетки во двор, подозревая там еще одну недобитую старушку, кто-то куда-то бежал, топая башмаками, все много и без нужды лязгали железом. Потом два равнодушных кольчужника ухватили Колчу за узловатые тонкие ноги и потащили по полу волоком — черные юбки ее задрались, голова с костяным звуком застучала по плитам. Отвалился тюрбан и распустились седые волосы.
Золотинка невнятно крикнула, что-то с ней сделалось вроде припадка: не умея объяснить свои чувства, она ударила по руке не ждавшего нападения ратника и тот бросил Колчину ногу.
— Что вы, с ума посходили? С ума посходили? С ума посходили? — повторяла она, как заведенная.
И этого оказалось достаточно, чтобы служилые уяснили себе природу Золотинкиных возражений. Они снова взялись за старуху, но подняли ее впятером, придерживая и голову. Так что несчастная Колча вознеслась на мужских руках, что почившая в бозе матрона, и поплыла вон из караульни, не меняя раз навсегда застывшего, почти нечеловеческого, птичьего уже лица. Потерявшая голову Золотинка увязалась было за шествием и, кто знает, как далеко ушла бы, если бы ее учтиво не придержали. Это был Чеглок.
Караульня быстро освобождалась. Сокрушенно поматывая головой, — и от омерзения, и от жалости — Юлий недоверчиво присматривался к Золотинке, не понимая или не признавая за ней тех самых чувств, которые и сам испытывал. Качая головой и вздыхая, подвинул он кочергой полураздавленный каблуком вареник, а потом подцепил его, чтобы поднять. Раскрыл рот в гримасе не родившегося слова и… воплем его закончил.
Полный боли крик ударил Золотинку под сердце.
Выронив кочергу, Юлий согнулся едва ли не пополам и тут же вскинулся, но никакие рывки и дрыганья не помогали: на запястье левой руки, за обрезом железных наручей прирос серый бугор — вонючий едулоп ожил и впился. Напрасно Юлий пытался отодрать его — только корчился.
На сдавленные стоны наследника кинулись люди, но Золотинка оказалась проворнее всех. Едва осознав несчастье, она перехватила пораженную едулопом руку и прежде, чем Юлий, пронзенный болью до помрачения, до обморока, успел вырваться, зажала зубастую тварь под самый корень и дернула что было силы — Юлий вскрикнул и обмяк, расслабленный мукой. Золотинка, вывернула к себе на живот раненую руку, и спиной затолкала юношу к стене, чтобы не упал.
В отчаянии чувствовала она, что едулоп не дается. Только что вялый, высохший, раздавленный чьим-то каблуком, он быстро разбухал, наливаясь кровью; это было уже иное, хищное, напряженное мышечной силой тело. Юлий судорожно дышал, разевая рот, он сипел и дрожал, Золотинка ощущала несносный его озноб и торопилась. В лихорадке она пыталась скользкую едулопову плоть крутить — Юлий дернулся, не сдержав крика, словно Золотинка раздирала его живьем.
И все хуже: зубы — не те мягкие бородавки, что полчаса назад жевали Золотинкину руку, настоящие зубы! — вонзались глубже, будто сдавленные неумолимой челюстью. Платье окончательно соскользнуло, путая руки и страшно мешая, сверкнула на груди цепь. Сорокон навел Золотинку на мысль, что едулоп потому накинулся на Юлия, что тот остался без защиты волшебного камня, когда швырнул его в огонь. Волшебным камнем, значит, и нужно было действовать. С самого начала!
Не отпуская бьющегося за спиной Юлия, Золотинка ухитрилась стянуть Сорокон через голову. Едва изумруд коснулся разбухшей нечисти, полыхнул испепеляющий свет. Едулоп дернулся, зашипел, как обожженная змея, и на глазах съежился. Сорокон полетел прочь, громыхнул по скамье — Золотинка не дала себе передышки ни на мгновение; не больно щадила она сейчас Юлия и вовсе не замечала вконец растерявшихся дворян, которые отчаянно галдели, воображая, что помогают советами. Она выдирала едулопа по частям, раздирая помертвелую кожу, выщипывая севшие на зубы десны, и нашла под кровавым мясом плотно поставленные костяные кочерыжки, которые вонзились в руку. Попавший на обрез наручей коренной зуб продавил насквозь пластину доспеха, не говоря уже о подстилающем железо рукаве кожаного полукафтанья!
Золотинка впала в исступление. Раз за разом она пихала Юлия на стену, чтоб не корчился, спиной перебирала она острые углы и крылья его железной груди, но едва ли соображала свои действия и ощущения по отдельности. Корявые, покрытые жирной кровью корни зубов, впивались ей в пальцы острыми щербинами и отростками; оскалившись от усилия, напрягаясь спиной и шеей, Золотинка выдирала костяшку и швыряла. Юлий надрывно стонал, но Золотинка не ощущала ни чужих, ни своих страданий. Подушки пальцев ее окровавились, она стискивала их с неестественной силой, словно немела в железной хватке. Черные ямки на месте выдранных кочерыжек тотчас же заполнялись кровью, которая шла толчками. Все было залито кровью: растерзанная рана, спустившееся Золотинке на плечи платье, щеки, рот, обнажившаяся грудь — тоже измазана. Кровавые брызги разлетались, оседая на лицах близко подступивших советчиков.
Прореженных зубов оставалось все меньше, но каждый раз, роясь в чудовищной язве, Золотинка в отчаянии чувствовала, что не ухватить. С мертвящим постоянством они прорастали в плоть, и Золотинка осознавала опасность: врастут и тогда уж ничем не выдрать, только руку рубить. После мгновения растерянности, она припала к ране ртом, захлебываясь в крови, и закусила расплывшуюся, потерявшую прежние очертания кочерыжку — послышался несносный треск раздираемой заживо плоти… Но она выдрала эту гадость онемевшими зубами и выплюнула, ударила Юлия спиной и снова вгрызлась в липкое изорванное запястье; разобрать здесь что-нибудь можно было только на ощупь.
И она ощупывала, драла, перебирала язву зубами и языком… И ничего уже как будто не находила…
Тогда, разом ощутив чудовищную усталость, распрямилась.
К несчастью, Золотинка позволила себе слабость слишком рано, рано перевела дух, ощущая, как возвращается в пальцы боль и горит рот. Нужно было искать, искать, ощупывать рану еще раз, еще раз ковыряться в пробитых до покореженной кости колдобинах, в рваном кровавом мясе, и она имела это в виду, давши себе волю несколько раз вздохнуть… Но множество не находивших себе применения людей оттерли ее от мало что соображающего Юлия, а у нее не хватило сил сопротивляться. Они же, мешая друг другу, пугаясь раны и крови, никак не могли исправить оплошность: Золотинка пропустила зуб. Тот, что пробил железо наручей и целиком ушел под поверхность пластины. Помраченный нечеловеческой пыткой, что Юлий мог объяснить? Весь в поту, он потерял сознание, и взор помутился.
В стороне от раненого Золотинка боролась с осевшим на руки платьем, и пока она изворачивалась и крутилась, а Юлий стонал в беспамятстве где-то рядом, припомнился вдруг брошенный в горячке Сорокон… Скользнул по скамье… И на пол?

Гремучая цепь с большим зеленым камнем не могла бы укрыться от лихорадочно ищущего взора, если бы… если бы лежала там, где упала. Золотинка схватилась за грудь, не имея мужества вместить разумом размеры беды. Изумруда не было и под одеждой, где привыкла она ощущать его теплую тяжесть. Пропал!
Отерши отдающий едулопом, словно набитый жгучей жвачкой, рот, Золотинка отметила, что щеки ее измазаны темно-красной коростой… Она вернулась к платью, ощупывая и там, где нечего было искать, и охнула… Но это было только лишь Рукосилово кольцо. Неведомо как и когда она ухитрилась сунуть его за ворот, и кольцо провалилось к поясу.
Великий Сорокон, наученный вызывать искрень изумруд, который в руках любого заурядного волшебника может теперь спалить все сущее, этот изумруд, волшебный камень, она бросила подле себя на скамью, когда едулоп терзал Юлия. Что ей было тогда до всего мира, до всего сущего?
— Изумруд! Украли! — просипела Золотинка сразу же севшим голосом. Громкие причитания вокруг, распоряжения, беготня, треск разрываемой на повязки ткани — ожесточенный гам этот нельзя было перебить жалким воплем о краже. И Золотинка вскричала еще раз так, будто обступившие Юлия дворяне находились на другом берегу реки:
— Караул!
Душераздирающий призыв этот, указывая на неведомую опасность, оборвал галдеж и заставил всех оглянуться. Золотинка заключила:
— Воевода Чеглок, подойдите сюда скорее.
Действительно, Чеглок уразумел суть происшествия с полуслова; хотя Золотинка и не помянула искрень, не произнесла слова Сорокон, впрочем, мало что кому говорящее, воевода сразу почуял, что дело нешуточное, — Золотинка ведь сверкала изумрудом у всех на глазах. Встревоженный, казалось, не меньше самой Золотинки, Чеглок распорядился перекрыть выход.
Мудрено было только сообразить, какой именно выход имеется в виду. В неосвещенных сенях, беспрестанно хлопала дверь в сквозящую зимним холодом ночь. Пока Золотинка, ничего не помня, терзала Юлия, бессчетное множество вестовых, дозорных, всякой челяди и порученцев шмыгало по неведомым надобностям через сени во двор, а при необходимости и в другую сторону: мимо лестницы во внутренние покои дворца, совершенно темные. И тот, кто похитил Сорокон, он ведь, наверное, не зевал.
С тяжелым сердцем, оглушенная новым ударом, когда казалось, что все несчастья уже случились, Золотинка настаивала на обыске: обыскать людей, не разбирая чинов и званий! Но это легко сказать. Едва ли воевода боярин Чеглок имел достаточно власти, чтобы вот так вот ни с того, ни с сего подвергнуть личному досмотру окружавших его вельмож и военачальников. Он замялся ни да, ни нет, скорее нет, чем да, и даже определенно нет, а Золотинка, не зная, за что хвататься, снова выскочила в сени, где едва можно было различить неприкаянные тени. Кто тут кого стерег, кто перекрывал выход и в какую сторону?
Тоскливый вскрик Юлия бросил Золотинку назад в караульню.
Без панциря, без верхней одежды, с обнаженной рукой, бледный от потери крови, Юлий слабо корчился на составленных и укрытых тощим тряпьем лавках. То он вытягивался, изгибая спину, то поджимался, стискивал пальцы здоровой руки и закидывал назад голову, жмурился и сипел сквозь зубы. Мир исчез для него, осталась одна лишь боль. Имел ли он силы, чтобы признать Золотинку, которая сунулась между державшими княжича людьми? Рану они перевязали и повязка сплошь пропиталась кровью.
— Давайте… я попробую. Надо что-то делать, — сказала она, страдая.
Ладонь ее, однако, не ощущала раны. Внутренняя душевная немочь мешала ей удержать в представлении растерзанное болью запястье, от которого исходили толчками жгучие волны, мука эта отдавалась под сводом черепа и в позвоночнике, острые, как лезвия, лучи ее возвращались ознобом до самых кончиков пальцев. Одеревенев от напряжения, Золотинка раз за разом соскальзывала с бурлящих мучений куда-то в сторону, в холод, теряя самообладание и веру.
И пробовала она все то же при горящем камне Рукосила, он мало чем помогал. Попорченный от соприкосновения с темной душой прежнего владельца, камень светил тускло. Но, верно, не только это, не только слабость волшебного камня, который и в сравнение не шел с великим Сороконом, не только недостаток сноровки и самообладания мешали Золотинке сосредоточиться, было и другое. Она ощущала преграду, чужеродную волю, заклятие, через которое не могла проникнуть, чтобы сомкнуться с естеством раненого. Голым усилием ничего нельзя было взять.
А за спиной Золотинки ожидали очереди сумрачные мужи Шист и Расщепа. Врачи успели скинуть кафтаны, закатали рукава, а на лавке, нарочно пододвинутой, разложили набор костоправных приспособлений, всякое отточенное, граненное, изогнутое, зубастое железо. Врачи готовы были взяться за дело тотчас, едва беспомощная волшебница уступит место у ложа больного. Более округлый, степенной полноты Расщепа и его угловатый, сложенный дородными уступами товарищ Шист.
Когда Золотинка отстранилась в изнеможении, Шист, удерживая голову больного, поднес к его стучащим зубам стакан маковой настойки, а Расщепа тем временем, обругал не так наложенную невежами повязку и принялся ее развязывать. Врачи изъяснялись отрывисто и неполно, но даже нескольких замечаний было достаточно, чтобы уразуметь их намерения. Именно: выдолбить, выдернуть, вывернуть, вырезать, а при необходимости и выжечь.
Золотинка не стала ничего говорить; во всяком случае, на этих людей можно было оставить Юлия, больного они не бросят, пока сохранится хоть малейшая возможность вытягивать, выворачивать и вырубать. Оставалось только надеяться, что здравый смысл и природная человечность уравновесят в нужных долях костоправное рвение.
— Боюсь, товарищ, придется отрезать руку, — негромко пробормотал Шист, ощупывая посинелый локоть юноши.
— Инородное тело между лучевыми костями, — сказал Расщепа, ковыряясь в ране железным крюком.
Шист напрягал тяжелые плечи, чтобы, несмотря ни на какие рывки и стоны, не выпускать залитую кровью руку раненого; побуревшая, в алых пятнах повязка пала на пол.
— Заражение, — заметил кто-то из них. Достаточно было взгляда на прошибленные потом лица врачей, чтобы уяснить себе, как обстоят дела.
— Будем рвать.
— Потом резать.
Золотинка напряженно дышала, ожидая, к чему они придут, на чем остановятся, и не стерпела.
— Не трогайте только руку. Не надо резать, прошу вас! — воскликнула она с мольбою. И повторила, потянувшись к врачам, когда они оторвались от дела, чтобы потратить на девушку взгляд. — Пожалуйста, сохраните руку!
— К вечеру, барышня, — раздражительно возразил Шист, — огонь поднимется до плеча. Тогда нечего будет и отрезать!
— По локоть, — пояснил Расщепа, показывая глазами место, где нужно будет отпилить руку.
Бледный, изможденный лицом Юлий мучался, прикрыв веки, вряд ли он сознавал, что вокруг происходит.
— Но как же? — лепетала Золотинка. — Спросите княгиню Нуту. Можно ли так… не спросив?
На это врачи не отвечали, да Золотинка и сама понимала, что нет у них времени на пустые препирательства.
— Ну, подождите до полудня! — продолжала она в отчаянии. — До полудня хотя бы, а? Умоляю!
— Это опасно, — обронил Шист, не оглянувшись.
Они не слушали, и Золотинка сделала усилие, чтобы овладеть собой и переломить течение разговора. По некотором времени она сказала вполне твердо, столь твердо, сколько нашла мужества:
— Подождите до полудня, я говорю! Вся ответственность иначе… будете отвечать головой!
Бедные врачи! Сколько раз они отвечали головой за всякий хрип и сердечное колотье вельможных особ! Они прекрасно знали, что это такое отвечать, и склонялись к тому, чтобы принять к сведению Золотинкины предостережения, независимо оттого имела она права на угрозы или нет.
Тогда Золотинка переметнулась к воеводе Чеглоку, который на той стороне очага толковал под стоны Юлия со своими полковниками и сотниками.
— Нужно искать Рукосилову библиотеку, — загорячилась Золотинка, — дайте мне людей. Человек десять крепких ребят, придется ломать стену. Иначе до книг не доберешься.
— Щавей, найдете десять? — вскинул утомленные глаза Чеглок.
Они так и не успели выяснить трудный, неразрешимый, по видимости, вопрос, где найти людей. За раскрытой дверью на лестницу всплеснулся вой, яростный, но словно лишенный внутренней силы — испуганный. Бестолковый шум свалки, когда мечи, доспехи, секиры сыплются ворохом. Стража у дверей кинулась на выручку товарищам, не понимая, впрочем, что происходит, и почти сразу отхлынула обратно — ратники пятились, давая возможность отступить тем, кто завяз в столкновении.
В этот миг отчаяния и неопределенности вполне понимая, что трещат последние оплоты, под ужасные стенания Юлия, когда дворяне сбились в кучу вокруг Чеглока, ощетинившись, как стая рычащих с испугу собак, Золотинка вспомнила о своей людоедской образине — на губах ее запеклась кровь. Нужно было наконец и умыться! Она удовлетворилась кувшином кислого вина; и пока в проходе за дверью лязгали под жуткие крики мечи, слышался остервенелый топот и грохот падения, Золотинка наскоро вымыла щеки, оттирая их от засохшей крови, сполоснула рот и, не глядя, сунула куда-то кувшин…
Ратники дрогнули, раздались, и в проеме двери выросли очертания воителя, который в одиночку разметал стражу.
Витязь не имел головы и сражался голыми руками.
Отброшенные было ратники приняли его в копья — воитель отбил железо небыстрым взмахом руки, затрещали ратовища, и один из наседавших упал. Безголового витязя рубили и кололи напропалую, не причиняя ему действительного вреда. Он продвигался, упавшие расползались из-под тяжелых медных ног, все обитатели караульни подались вспять, не умея совладать со страхом, а Золотинка ограничилась тем, что уронила кувшин. Поставила его в пустоту и разжала руку — кувшин лопнул об пол с хлюпким звоном.
— Порывай, стой! — крикнула она, не имея за душой ничего другого.
И медный человек остановился. Порывай или Лоботряс другим словом. Где был теперь этот лоб? Расплющенную и свернутую набок голову трудно было уже назвать головой в собственном смысле слова, в смятой башке не различались ни лоб, ни глаза, ни нос, что уж говорить о самой возможности трясти лбом, которая подразумевает нешуточную сноровку и изворотливость. С другой стороны, если Порывай и отличался когда знаменательным легкомыслием ухваток, то ныне в скрипучей его поступи не осталось ничего порывистого, мерный шаг его наводил тоску мертвенной неумолимой медлительностью. Претерпев падение с каната, Порывай-Лоботряс перекорежился: одно плечо выше другого, тонкий стан прогнулся; медный человек подволакивал ногу и неважно владел рукой. Грудь его и плечи, медные пясти и локти поблескивали свежими зарубками.
Павшие духом ратники противостояли безголовому витязю редким нестройным кольцом, особо прикрывая Юлия, который стонал, перемогаясь, в то время как врачи, нисколько не устрашенные пришествием истукана, продолжали ковыряться в ране и без успеха пытались выдрать засевший в костях зуб.
— Что ты приперся? — заносчиво спросила Золотинка.
Вопрос этот занимал всех присутствующих, кроме Юлия. Порывай развернулся, словно желая отвечать.
— И что людей расшвыриваешь? Мозги набекрень?! — сказала она еще.
Пораженный как будто верной догадкой, медный человек пребывал в похожем на столбняк оцепенении. Он мешкал. Казалось, голос девушки имел над ним тайную власть, но кто знал, как далеко эта власть простирается? Золотинка, во всяком случае, не спешила ее испытывать, полагая, что долготерпение Порывая имеет свои, никому не ведомые основания и потому, разумеется, не беспредельно. Она лихорадочно соображала, как бы это так исхитриться, чтобы отправить болвана восвояси.
— Вот что, дружище, — продолжала она с притворным добродушием. — Сейчас я напишу письмо Рукосилу, и надо его снести. Ну то есть, Рукосил теперь Видохин, ты отлично это знаешь. Будем говорить, Видохину, если тебе так больше нравится. Снеси письмецо и не обижайся за мозги, ладно?
Болван как будто не обижался. Ни единым телодвижением не выдавал он затаенных чувств, не соглашался, но и не выказывал возражений. Все он чего-то ждал.
Золотинка оглянулась: Чеглок и присные его напряженно следили за переговорами. Она показала руками, что, мол, дайте перо, дайте бумагу и чернила. И они тоже, захваченные этой дурью, непонятно с какой стати устраивая на ровном месте заговор, засуетились, показывая друг другу жестами, телодвижениями и даже выразительным вращением глаз, что Золотинке нужно. И как можно скорее — на этом они особенно настаивали, ожесточенно сигнализируя руками. На счастье нашелся писарь, этот не нуждался в уговорах, без лишних кривляний, хотя и молча, он выложил потребные принадлежности на скамью, где Золотинка устроилась писать.
Она не раздумывала. Вскрики и стенания тяжело страдающего Юлия подстегивали мысль, оттого и письмо получилось короткое, решительное, но не весьма хитрое.
«Рукосил! У меня твой перстень, ты понимаешь, что это значит. Ничего хорошего для тебя. Не обольщайся. Мы могли бы разойтись по-людски, если бы ты освободил Юлия от едулопова зуба. Золотинка».
Порывай ждал, ни разу не изменив полной, поражающей чувства неподвижности. Но Золотинка не особенно уже удивилась, когда он принял письмо… И заскрипел назад в сени к хозяину мимо охотно раздавшихся ратников. И дальше… дальше слышен был в коридорах трудный скрипучий шаг.
Каким образом это удивительное посещение входило в расчеты Рукосила? Золотинка не успела обдумать мысль.
— Что вы можете предпринять, шударыня? — веско расставляя слова, спросил Чеглок, едва только посланник чародея удалился.
— Спасение в книгах Рукосила! Нужно знать, вот что! Если бы я знала… Может быть, все очень просто, проще простого, — горячечно говорила Золотинка, тиская руки. — Дайте мне людей. Придется ломать стену.
Воевода щелкнул пальцами, оглядываясь:
— Елизар!
Недавно явившийся с воли Елизар был красен, измучен и часто вытирал рот тыльной стороной ладони.
— Людей мало, человек сорок, — доложил он. — Большая часть крепости во тьме, и черт его знает, кто там копошится. — Он опасливо глянул по сторонам и наклонился к сидящему на лавке вельможе: — Неладно выходит, воевода. Этих, которые Рукосиловы… Они все живехоньки в подземелье, куда мы их загнали, а наших градом побило. Гибель сколько. Раненых одних прорва. Какие из них вояки?.. А тех-то больно много осталось. — И он засвистел сиплым шепотком: — Так не будет ли распоряженьица? Может, распоряженьице выйдет? Всех бы их подобрать, под корень… Пока под замком. Положили бы как овец, вот ладно-то было бы. Аккуратно.
В мужиковатом, опухлом с перепоя лице служилого не видно было и признаков чего-то жестокого или хищного, скорее так… хозяйственная озабоченность.
Чеглок обдумывал предложение.
— Послушайте как вас?.. — не стерпела тут Золотинка.
Служилый ответил не прежде, чем получил молчаливое разрешение воеводы.
— Елизар Пятой, барышня. Шевырева пешего полка сотник. За мной караул по замку.
— Послушайте, Елизар! — продолжала Золотинка с едва прикрытым негодованием. — Вас сюда на свадьбу пригласили!
Поразительно — Елизар смутился. И, совсем уж трудно поверить, неловко заерзал Чеглок.
— Пойдемте со мной, — сказала Золотинка мягче. — Я выведу из тюрьмы Поглума. Страшный зверь. Если мы поставим его на караул, никакие полки не пройдут.
— Дайте ей десять человек, Елизар, — коротко сказал воевода. — Пусть распоряжается.
Начинать нужно было, пожалуй, с дворецкого Хилка Дракулы — поднять его на ноги. Иному проводнику Золотинка и не могла бы довериться.
— Подождите до полудня! Обещайте мне сохранить руку до полудня! — сказала она врачам напоследок. Задержала взгляд на запрокинутой голове Юлия — без кровинки, и с тяжелым сердцем заспешили вон, на волю. Невозможно было выносить в бездействии безысходные страдания раненого.

Между растерзанными бурей облаками в смутном небе неслась луна, дело было к утру. Прямо под тучами, не давая увлечь себя их безумным бегом, горбатились разоренные градом крыши, отблескивали в пропадающем лунном свете обнаженные стропила — мерзлые глыбы припавших к земле зданий держали их в неподвижности. Внизу багрово искрились на подтаявшем льду редкие костры стражи.
Сообразив стороны света по вершине башни Единорога — ущербный месяц летел справа — Золотинка прикинула время и получила обескураживший ее итог, если только можно было верить приблизительным расчетам: до рассвета, до первого брезгу оставалось часа два. Это в лучшем случае. А может, и меньше.
Неровный слой раскисшего льда хрустел под ногами; Золотинка скользила слишком большими для нее башмаками Лепеля, и много неприятностей доставлял тяжелый подол платья, волочившийся по смешанному со снегом мусору. Разорванный ветром огонь факела путал тени, так что сверкающая пляска ледяных искр тут же обращалась мглой — не хитрость была бы и ногу подвернуть. Перебираясь через вспученное брюхо лошади, лежавшей прямо в оглоблях, Золотинка споткнулась и побила ладони. Оставалось только скрипеть зубами, чтобы не смущать спутников отъявленной портовой бранью.
В конторе дворецкого по обеим смежным комнатам гулял сквозной ветер, трепал огонь факелов и распоряжался дверью, то прихлопывал ее, то раскрывал с томительным скрипом. Под разбитым окном на столе поблескивали мокрые осколки, страницы растрепанной книги переложены были снежным месивом, подтаявшая вода заливала пол.
Опрокинувшись на лавку, Дракула хранил торжественную неподвижность; колом торчала борода, на глаза легла плоская шляпа с мягким осевшим верхом и узкими полями.
Осторожный толчок отозвался тупым мычанием.
— Будите! — Золотинка отстранилась от лавки. — Что хотите, поставить мне Дракулу на ноги!
Но никакие меры не могли вернуть дворецкого из блаженных угодий, куда он своевременно удалился. Затрещины, колотушки и уговоры оказали заметное воздействие лишь на шляпу — она свалилась на пол, то есть в лужу. Обступившие бесчувственное тело служилые хранили все же известное уважение к чину и возрасту: потерянную шляпу возвратили по принадлежности — водрузили на лоб и для верности прихлопнули. Однако шляпа не задержалась на безвольно мотающейся голове, а снова соскочила в лужу. Ее нахлобучили еще раз, и еще, с поразительной последовательностью извлекая из воды, отряхивая и хлестко шлепая «на кумпол» блаженно отсутствующего Дракулы; лицо и борода его покрылись грязными брызгами. Наконец, дружным усилием всей ватаги непослушное тело дворецкого было вздернуто стоймя, хотя и нельзя сказать, что на ноги; некоторое время его удерживали в обманчивом равновесии, а шляпой, превратившейся уже в половую тряпку, не прибегая к промежуточному нахлобучиванию, прямо отхлестали по роже.
Встряхнувшись, Дракула икнул, слипшиеся грязной водой веки его дрогнули и мутный взор застиг Золотинку.
— Царевна-принце-есса! — пробормотал он, искривляя губы гораздо выразительнее, чем это требовалось для внятного произношения. — Позвольте ручку…
Она заторопилась:
— Дракула, очнитесь! Я в отчаянном положении! Помогите! Без вас не обойтись!
Вместо ответа он захрипел и вывернулся из ослабевших объятий служилых, которые проявили не оправданную прошлым опытом доверчивость. Дракула рухнул на пол и стукнулся головой.
Золотинка только зубами скрипнула:
— Сколько нужно времени, чтобы привести дворецкого в чувство?
Служилые не высказывались, полагаясь, как поняла Золотинка по некоторым взглядам, на суждение одного тощего ветерана, который и заговорил:
— Чтобы поставить на ноги, это, значит, один образец. А ежели, чтобы в понятие вошел… так тоже есть средство. А все ж таки как натура позволит. Как натура уширится.
— Ну, мне у натуры спрашивать не с руки, — резко сказала Золотинка. — Трясите!
Они предпочитали поливать победную голову дворецкого ледяной водой, собирая ее с полу при помощи размокшей шляпы. Досадливо переминаясь, Золотинка отступила к порогу смежной комнаты, где ее ожидал Елизар Пятой.
— Так видел я давеча ваш изумруд, барышня. Что вы беспокоились, — заметил вдруг сотник после короткого разговора.
— Где? — ахнула Золотинка и сама перебила ответ, возвратившись к частностям: плоская цепь, большой изумруд в листьях…
Елизар частности не оспаривал.
— Только не наше это дело, барышня, краденое покупать. Не приучены, — важно сказал он. — Парнишка-то больно шустрый: куда там! Двенадцать червонцев. А цепь-то краденая, в руках горит. Я сразу почуял, что он и за шесть отдаст. — Елизар Пятой внимательно присматривался к барышне, пытаясь, видно, утвердится в своих первоначальных предположениях. — А что прямая цена цепочечке-то той будет? — спросил он осторожно. — Парнишка хотел двенадцать. Так я не дал.
— И ты его упустил? — ахнула Золотинка.
Понятливый сотник сразу уразумел необходимость перейти на шепот. Они зашли в темноту смежной комнаты.
— Ежели бы я, к примеру, взял вашу цепь за дюжину полновесных червонцев, да потом бы, к примеру, вам ее и принес честь по чести, положили бы вы, не спрося, где взял, дюжину червонцев сверху?
— Положила, — кивнула Золотинка, не зная даже как ей себя и держать.
— А что прямая цена будет?
— Двести червонцев, — тихо сказала Золотинка. Но, конечно же, покривила душой и поправилась: — Не меньше двухсот. Никак не меньше. Ни в коем случае.
— Двести червонцев?! — ахнул в свою очередь и Елизар.
— И ты его упустил? Где это было? Когда?
— Да кто ему среди ночи больше даст! — ворчливо возразил Елизар. — Ко мне и вернется.
— Где ты его видел?
— Ну, это уж наше дело, — замкнулся тут Елизар. — Вас это, барышня, простите, пусть не беспокоит. Цепочку я вам принесу. Цепочка вам будет. Остальное что ж… дело житейское. Сколько, значит, дадите?
— Кажется, договорились, — возразила однако Золотинка. И добавила почти тотчас, опасаясь искушать судьбу: — Денег у меня сейчас больше нет, а потом я тебя за это хорошенько отблагодарю. Не пожалеешь.
Елизар подумал еще мгновение-другое и кивнул.
— Прохиндей не хуже всякого. Куда он денется?!
Незнакомый Елизару прохиндей, как уяснила все ж таки Золотинка, предлагал краденую цепь еще до того, как поднялся шум, — сразу, едва только вынес из караульни во двор. Вряд ли переполох от него укрылся. Наверное, прохиндей, не спустив цепь сразу, теперь поостережется.
Золотинка едва удержалась от искушения бросить Дракулу и сейчас же отправится с Елизаром на поиски Сорокона. Однако до полудня оставались считанные часы, а Золотинка — с Сороконом или нет — понятия не имела, как к излечению Юлия и подступиться… И потом, надо думать, Елизар добычи уж не упустит.
— Разыщи меня тотчас, если что, — напутствовала она спустившегося на темную лестницу Елизара. — Сейчас я иду в тюрьму, чтобы выпустить на волю голубого медведя, а потом наверх в Рукосиловы покои. В Старых палатах, там на третьем ярусе библиотека.
Елизар ушел, многословно уверяя барышню, что уладит все к обоюдному удовольствию — пусть барышня и в голову себе не берет. Она же вернулась в освещенную сильно чадившим факелом контору дворецкого, который упорствовал на полу.
— Ну, хватит! — велела Золотинка звенящим голосом. — Вот что: готовьте носилки, — и прикрикнула, чтобы пресечь недоумения: — Да-да, носилки! Протрезвеет на ходу.
Бывалые мужички сняли с петель дверь, и оказалось готовое ложе. Пока они это ладили, Золотинка обнаружила в испоганенной шапке Дракулы заколку с золотым украшением и этой иглой, наконец, застегнула себе спину пониже шеи. Между тем дворецкого взгромоздили на дверь и подняли.
Было ли это естественное пробуждение потерявшего остойчивость человека или сказалась та самая способность натуры к уширению, о которой глухо упомянул ветеран, только Дракула, вознесенный под потолок, очнулся и, пытаясь привстать, вывел из равновесия всех шестерых носильщиков, тоже, понятно, пьяных; с хрустом топоча стекло, они разом шатнулись.
— Царевна-принцесса! — хватился за край двери Дракула, отыскивая глазами девушку. — Когда бы было позволено…
— Поздно, Дракула! — оборвала его Золотинка. — Тебя несут в тюрьму. Где ключи?
Сразу как будто бы протрезвев, он показал вполне осмыслено платяной шкаф, где Золотинка нашла тяжелую корзину с ключами, а потом подумал-подумал и обвалился навзничь — все шесть носильщиков шатнулись в другую сторону.
При выходе на лестницу носилки в узком проеме вывернулись, Дракула заскользил и хлопцы прижали его к косяку, чтобы не выпал. Верный вновь усвоенной им бесчувственности, бедняга даже не пикнул.
Золотинка поручила ключи ветерану, который предупредил ее о возможности натуры «уширяться», а сама последовала за носилками, замыкая шествие. Во дворе попался им Елизар, ничего утешительного он не сообщил, но спустился вместе с Золотинкой на нижний двор, чтобы потолковать с караульными.
У большого костра из разбитых телег, из колес и драбин, сидели под охраной курников разоруженные и лишенные ключей тюремные сторожа, которых Золотинка сейчас же признала.
— Поглум? — замялись они, блудливо переглядываясь. — Не ладно со зверем…
— Идемте, — велела Золотинка своим, не вступая в объяснения.
Загремели засовы, распахнутый зев тюрьмы встретил гулом. Дракула зашевелился и опасливо зыркнул со своего качающегося ложа, когда носильщики ступили на стертую каменную лестницу. Решетки загонов по обеим сторонам прохода пестрели выхваченными огнем лицами, нечто вроде лесного шума покатилось во мглу. За прутьями клеток томились разоруженные ратники Рукосила, многие из них, не прочухавшись еще с перепою, валялись у ног товарищей.
— Пить! Воды! Дайте воды, нутро жжет! Водички бы, а? ради бога! — просительный, раздраженный, озлобленный вой преследовал странное шествие с поднятым на дверь дворецким.
— Терпите, братцы, что делать, — лениво отбрехивался сторож. — Я и сам без ключей.
Крик смолкал сам собой по мере того, как проход погружался во тьму: продвижение света пробуждало жизнь и жажду, лихорадочное волнение в клетках по обеим сторонам, а тьма возвращала отуманенных вином узников в небытие. Когда шествие миновало последние загородки, позади осталось смутное, как далекий прибой, ворчание.
Расчлененная огнями ватага затерялась в путаных, непроницаемых для голоса и для света неровно вырубленных ходах. Впереди ступал мягкими кожаными бахилами сторож, которого Золотинка отлично помнила по собственному тюремному опыту. Это был поджарый, с рыскающей походкой хмырь; на небрежно вылепленной роже выделялся несоразмерно большой изменчивый рот, улавливался при забегающем свете факела резкий очерк горбатого носа и странно посверкивали белки глаз. Одевался тюремный хмырь во все темное, что можно было поставить в связь с известной его привычкой бесшумно скользить по каменистым россыпям и тропинкам подземелья. Имя его было Карась.
Путь предстоял не близкий, потому что Поглум, как, осторожно выражаясь, объяснил Карась, учинил большое беспокойство и ребята «после всей это чертовщины, барышня» решили перевести медведя в местечко понадежней.
— Куда?
— В колодец, — пакостно хихикнув, признался Карась. — Очень уж расшумелся.
— Как же это вы с ним справились?
— Заманили, — коротко отвечал Карась. Не трудно было догадаться по выражению пакостной рожи, что «заманили» было наиболее мягкое и благопристойное выражение из тех, что имелись у тюремного сторожа на уме. Золотинка не стала расспрашивать.
Временами она заглядывала в боковые проходы, где узнавала все те же серые лица и костлявые мощи. Безучастное молчание узников, не ожидавших от появления златовласки никаких перемен своей участи, наполняло девушку ощущением вины, она остановилась.
— Освободить! Немедленно всех освободить! — решительно сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь.
— Кузнец нужен, — уклончиво возразил Карась. Он, конечно же, плохо представлял себе пределы Золотинкиной власти, но кто же их ведал? Полномочия ее зиждились на вооруженной силе, девять случайно собранных и случайно вооруженных людей и были ее правом, довольно убедительным для бывалого Карася.
— А это кто? Как зовут? Как она сюда попала? — Золотинка свернула к расположенной на отшибе выемке, где куталась в падающую до земли гриву красавица.
Имени ее не знал даже тюремщик. А может, не хотел говорить.
— Не трогайте вы ее лучше, барышня, — пробурчал Карась, оставаясь в полутьме. Намерение Золотинки освободить всех узников без разбора оскорбляло его глубинные, составляющие основу жизненных воззрений понятия; угрюмый и необщительный, он склонялся перед случайно взявшей вверх силой, не более того.
Страдая от света факелов, узница прихватила плоский черепок с остатками варева и прикрыла им глаза, густая жижа полилось на грязное колено.
— Сколько она здесь? За что?
— Три года будет, — обронил тюремщик. — Да, три, пожалуй, уже будет… Да что там — четыре! Время-то быстро летит. Поосторожней! — добавил он с нехорошим смешком, когда Золотинка ступила ближе.
Она колебалась, не имея возможности задерживаться, и только откровенное пренебрежение к загубленной жизни, которое выказывал Карась, возбуждая в Золотинке отпор, заставило ее коснуться узницы, отклонить руку с черепком и отвести с лица паутину волос. Зрачки дрогнули, девушка вскинула беспокойный, бегающий взгляд.
— Осторожней же, говорю! — с непонятным злорадством повторил сторож.
Но волна подмывающего чувства уже влекла Золотинку. Смелым движением души она зажгла Рукосилов перстень, сколько можно было выжать из тухлого камня, присела, тронула девушку за плечо, скинув волосы… И со страстной жаждой гибели, желанием раствориться в чуде, перехватила ее под густым покровом волос за спину, прижала к себе, а губами поймала губы. Содрогаясь, она ощутила трепет пойманного существа.
Нападение ошеломило сумасшедшую, кусачий рот ее расслабился, закоченелое напряжение рук и спины сменилось в объятиях Золотинки жарким обмороком, девушка обмякла, безвольно поддаваясь; Золотинка ощущала ее слабую, едва определившуюся грудь. Болезненный ток пронизал девушку, она сделала неверную попытку отстраниться и, окончательно потеряв себя, прильнула, гибко обвилась вокруг Золотинки, как прибитая течением водоросль. Судорожная дрожь пробежала по слившимся телам, рыдания без слез, волна перехватывающей дух боли. Снова безумная вскинулась, но Золотинка ее не пустила, поймала растерянные губы, в головокружительном опьянении улавливая вновь забившуюся жизнь, тепло, что растекалось в обмороженном теле. Девушка застонала, не отнимая разгорающегося рта…
И вдруг неистово дернулась, вырвалась и глянула распахнутыми глазами.
Встречный взгляд смутил очнувшуюся из беспамятства узницу, кончиками дрожащих пальцев она тронула бровь, опустила необыкновенно темные ресницы на бесцветном, как известь, лице и снова глянула — искоса.
Заполнившие тесноту подземелья вооруженные люди строго молчали. То была благоговейная и возвышенная тишина, исключавшая легкомысленное, пустое слово.
Девушка отстранилась и увидела каменный свод, лица, тени… Она подвинулась, пугаясь, совершенно осмысленно, испуг ее уже ничем не походил на безумие, — и поймала под волной волос цепь… В лице выразилось напряжение мысли, словно узница припоминала ускользающий сон и не могла припомнить.
— Что это? — сказала она, оглядываясь жалобно и тревожно. У нее оказался чудесный полнозвучный голос.
— Как тебя зовут? — затрудненно, будто глотая слезы, спросила Золотинка.
Прозрачные пальцы узницы охватили лоб, рука скользнула, не находя места…
— Кто этот человек? — вздрогнула она вдруг, наткнувшись взглядом на Карася.
— Не бойся, — быстро сказала Золотинка.
Девушка метнулась взором — каждое слово Золотинки было для нее истиной и однако… однако она не могла понять, как можно не бояться этого человека. И сказала неуверенно, словно бы виновато:
— Пусть… не подходит. — Она брезгливо тряхнула головой, выражая этим движением больше того, что сказала.
Золотинка глянула, и тюремщик, искривив лягушачий рот в невыразимой смеси нахальства, смирения и растерянности, попятился.
Тут словно что-то вспомнив, вспомнив, наверное, что пора идти, незачем сидеть в этом случайном месте, недобром и неуютном с виду, узница порывисто вскочила, обнажившись на первом шаге с ног до головы. Нагота девушки заставила мужиков помрачнеть, кто потупился, кто закусил губу. Сжалось сердце у Золотинки: отчетливая рябь ребер, впалый живот, исхудалые бедра, на которых углом проступали кости таза. Только волосы, безумное буйство волос на плечах и на темном лоне не изменило узнице, оставаясь ее защитой.
Спохватившись, Золотинка стащила с себя Буянов плащ, настолько короткий, впрочем, что им можно было бы прикрыть, наверное, только грудь или наоборот бедра, оставив на произвол судьбы бугорки грудей, которые девушка не догадалась оградить даже рукой. Кто-то из ратников без всяких просьб накинул на плечи узницы истрепанный походный плащ, опавший на самые щиколотки.
— Рубите оковы! — со злобным ожесточением бросила Золотинка.
Засверкали, зазвенели мечи, полетели искры, девушка съежилась, но Золотинка не выпускала ее из объятий. После двух или трех ударов меч попал в камень, каленый клинок разломился надвое, но это не смутило воинов, они продолжали кромсать уложенное на пол звено, не жалея мечей.
— Не оставляй меня! — шептала узница, прижимаясь. — Не оставляй меня, я с ума сойду!
Оглядываясь вокруг не понимающим взором, она ничего не спрашивала. Не столько, может быть, страшилась, сколько не понимала, что спрашивать. Не вопросы — детское любопытство выказывали ее чудесные, живые и влажные, глаза. Молчала и Золотинка не зная, как подступиться к объяснениям и с чего начать, если объяснять нужно было все, а начинать с начала начал.
— Меня зовут Золотинка, — сообщила она, когда вспотевшие от работы ратники разрубили цепь и стих все подавляющий звон.
— Золотинка? Зовут?.. — Девушка встрепенулась и вспомнила: — Меня зовут Фелиса. Фе-ли-са, — протянула она, как будто пытаясь освоить и запомнить чужое имя.
— Пойдем со мной, Фелиса, нам нельзя останавливаться, — сказала Золотинка.
— С тобой, — кивнула Фелиса, принимая это как очевидное продолжение того же чуда.
Золотинка прихватила конец цепи, чтобы не болтался на ходу, и закинула правую руку девушки себе на плечо, рассчитывая поддерживать ее хотя бы первое время. Но Фелиса цепко ее обняла, и когда Золотинка уклонилась от поцелуя, уже лишнего, огромные, ставшие еще больше глаза девушки наполнились слезами, она закусила губу, сотрясаясь в каком-то пугающем ознобе. Лихорадка эта завершилась все равно поцелуем — Золотинка не стала сопротивляться, с нехорошим беспокойством начиная понимать, что так просто от этого беспомощного, прильнувшего к ней душой существа уже не отделаться. Она решилась только сократить неизбежные нежности сколько возможно и потянула Фелису в путь.
Идти было неудобно. Фелиса морщилась и, стонала, попадая босой ногой на камешки, она шаталась, выказывая намерение упасть, и судорожно цеплялась за Золотинку, иной раз без всякой нужды, как можно было подозревать, только для того, чтобы прижаться на ходу, пусть ненароком и невзначай, поймать губами плечо, шею, локоть… Во влажных глазах ее стояли, не просыхая, слезы. Иной раз она принималась судорожно дышать в потребности беспричинных рыданий, и только необходимость идти и Золотинкины понукания удерживали ее от припадка.
Все это походило на сумасшествие. Истина начинала открываться Золотинке, она должна была осознать, что, излечив несчастную узницу от сумасшествия разума, тем же самым лечением по какой-то своей неловкости или неопытности, черт знает почему! ввергла Фелису в сумасшествие чувства. Чувство это было безумная страсть к волшебнице. Болезненное, лихорадочное почитание, которое не оставляло Фелисе ничего своего, ни воли своей, ни своей, отдельной от волшебницы жизни, и потому в конечном счете делало излишним и разум, который подарила ей Золотинка.
Растянувшись гуськом, теряя конец шествия на поворотах, они двигались теперь невыносимо медленно, Золотинка выходила из себя. Опасаясь убить Фелису грубым словом, она сдерживалась, и однако, невозможно было тянуться так без конца. Когда стало понятно, что быстрее уже не будет, Золотинка подозвала плечистого молодца, пытливый, исполненный сострадания взгляд которого отметила для себя еще прежде. Этому великану ничего не стоило унести девушку на руках — только в радость.
Молодец кивнул, а Фелиса, напротив, вцепилась кошкой. Лицо ее исказилось, опять в нем появилось нечто бессмысленное, безумное, и Золотинка, не переставая говорить подходящие к случаю слова, с усилием отдирала со своих запястий, с шеи своей, с плеча тонкие и гибкие, но необыкновенно цепкие с обломанными ногтями пальцы. Фелиса продолжала биться на руках у дядьки, так что впечатлительный малый старался и дышать в сторону, чтобы не обеспокоить. Увы, Фелиса успокоилась не раньше, чем поймала Золотинку. Всхлипнула всем ртом и затихла, когда ощутила в судорожно стиснутой руке палец волшебницы.
Так они и шли втроем, сцепившись. Неровно пробитые в известковых скалах повороты заставляли их сбиваться с шага; чтобы не тесниться, молодец с Фелисой на руках пробирался самой обочиной, по каменистой осыпи, оставляя Золотинке середину тропы. Но и это было не дело: молодец вынужден был сгибаться, чтобы не задевать головой своды, камни сыпались из-под его ног, а Золотинка спотыкалась.

По петляющим норам, все время под уклон они спустились в довольно высокую, частью выправленную каменотесами пещеру; Золотинка помнила здесь провал под крышкой из толстых кованных прутьев. Сюда и повел тюремщик.
Опущенный к решетке факел высветил изрисованные тенями стены колодца; в глубине густел мрак.
— Поглум! — крикнула Золотинка, пугая Фелису. — Это я! Я вернулась и пришла за тобой. Видишь как быстро!
Не выказывая чувств, Карась отомкнул замок и вернул ключи ветерану, который таскал корзину. Говор, крик, внушительный лязг откинутого творила — крышки, должны были поднять Поглума на ноги, как бы глубоко он там ни залег, но не подняли. Призывы Золотинки оставались без ответа.
— Дурит, — пожал плечами тюремный сторож. — Даром что ли мы его сюда посадили?.. А что делать? — заметил он потом присмиревшим голосом. И добавил шепотом: — Он-то не знал, что его закроют решеткой. — С этим важным уточнением Карась отступил за спины ратников.
Фелиса висла на Золотинке, не пуская ее к дыре, разверстый провал, не защищенный теперь даже решетчатым творилом, безумно ее пугал и она цеплялась холодными ломкими пальцами, оттягивая свое божество от опасности.
А тут к окончательному смятению Фелисы ожил доставленный на двери мертвец. По видимости, девушка пришла к убеждению, что мертвому телу дворецкого уготовлена участь падали, что его должны сбросить в колодец на потребу засевшему там гаду. И тем более она поразилась, когда мертвое тело обнаружило беспокойство, скатилось с двери на пол и, очутившись на карачках перед провалом, взревело пьяным дуром:
— Поглум! При-ишли по твою душу! Вылазь, зверская ты образина!
Зи-на-зи-на-зи-на… — удвоило насмешку эхо.
Довольно постигнув обидчивый нрав голубого медведя, Золотинка ахнула от такого невежества, но вместо того, чтобы утихомиривать Дракулу и объясняться с медведем, принуждена была приводить в чувство Фелису. Двумя торопливым поцелуями она заставила девушку очнуться: веки дрогнули… выкатилась из-под ресницы слеза… И Золотинка упустила миг, когда можно было освободиться от Фелисы — разрыдавшись, она стала хвататься, царапая ногтями так, что Золотинка кривилась от боли, не имея возможности сопротивляться по-настоящему.
Между тем совершенно распоясался Дракула:
— Поглум! — орал он, наклонившись над дырой. — С тобой говорит царевна-принцесса! А ты кто? Вылазь, паршивая обезьяна!
— Что вы несете, Дракула! — крикнула Золотинка, продолжая молчаливую борьбу с Фелисой. — Не нужно!
Деятельный не к месте дворецкий, мотаясь над пустотой колодца, подзывал ратников:
— Ребята! Я давно к вам присматриваюсь: отличные парни! Идите сюда, хлопцы! Кидайте туда факел!
Благоразумный ратник не решился кидать сам, но протянул пылающий огонь дворецкому. Исполнить чудовищную затею Дракула не успел: у Золотинки горло перехватило, как вдруг, не дотянувшись до факела, Дракула сверкнул башмаками и низринулся в дыру без остатка. Мгновение полета — он приглушенно шмякнулся, и тут раздался негодующий рык, а стражник уронил факел у самой обочины колодца. Застыли искаженные лица. Зверский рев метался под сводами пещеры. Золотинка сжала в объятиях Фелису, крепким поцелуем пытаясь уберечь ее от нового обморока.
Наконец, не ведая, кого спасать, Золотинка безжалостно толкнула Фелису и бросилась к колодцу:
— Поглум! — надсаживаясь, закричала она в провал. — Не тронь Дракулу! Он нечаянно. Это я, Машенька, не тронь! Слышишь?..
Поглум молчал.
— Разве медведь в избушке обижал гостей, когда они нечаянно валились ему на голову?
— Так это гость? — отозвался озадаченный колодец.
— Ну да, да! Гость! — обрадовалась Золотинка.
— А что, от гостей всегда так воняет?
— Он больше не будет! — крикнула Золотинка.
— Не будет, — согласился голос в преисподней. — Я свернул ему шею.
— Врешь! — воскликнула Золотинка, испытывая сильнейшее побуждение броситься в колодец, чтобы уличить негодника доказательствами.
— А кто заманил меня в эту дыру? — с неподдельной яростью взревел колодец.
— Я что ли?!
— Если бы не ты, я сидел бы дома и видел сны. В этой вонючей дыре нельзя вытянуть ноги! А вчера я не умывался!
И самое ужасное, что Дракула, как свалился, так и не пикнул, даже не застонал. Не свернул ли он себе шею естественным путем, без всякой дополнительной помощи?
На счастье ужасных переговоров не слышала Фелиса — она не приходила в себя. Темные ресницы бессильно пали, на грязных щеках застыли потеки слез. Отзывчивый малый, что нянькался с девушкой, суетился, не умея помочь беде: снова он запахивал на ней плащ, поплотнее, и принимался дуть в лицо. Прикосновение Золотинки могло бы вернуть Фелису к жизни, но как оставить Дракулу?
— Поглум, милый, хороший! Подними, пожалуйста, Дракулу наверх! — она склонилась к дыре.
— Ага! — пробурчало глубокое чрево колодца. — Вот как ты заговорила!
— Неправда, я всегда к тебе хорошо относилась!
— Относилась как?
— Сказать, что я тебя люблю?
Изумление тюремщика достигло к этому времени крайней степени, потеряно ссутулившись, он с непроизвольным упорством ввертывал мизинец в ноздрю.
— Не трудись! — прогудел колодец. — И если ты посмеешь сюда упасть… О-о!
— Ладно, ты считаешь, что Маша предательница! — горячо заговорила Золотинка. — Пусть! А тот огромный, у кого лапы, как два дерева, и кто этими лапищами посадил маленькую Машу в железки, тот не предатель. Допустим. Пусть. Я согласна! — (Внизу что-то глухо закряхтело.) — Но объясни мне, Поглум… не беспокойся, не буду называть тебя милым, если это тебе так неприятно! — (Внизу нечто напоминающее кузнечные мехи вздохнуло.) — Объясни мне только, какое предательство совершил человек, что нечаянно свалился в яму, на дне которой имел неосторожность сидеть медведь? Если он и совершил преступление, оно называется иначе. Подбери другое слово!
— Пьянство? — предположил голос внизу.
— Правильно! — сказала Золотинка. — Сейчас же подними Дракулу наверх, если ты так все хорошо понимаешь. — И коварно добавила: — Я надеюсь, ты сумеешь подняться?
После некоторого промежутка голос внизу промямлил не без замешательства:
— Стоит ли возиться? Я тебе скажу, не обрадуешься. Твой приятель, видишь ли, плохо уцелел.
Лел-лел-лел… — засвиристело игривое эхо. Разинув уж было рот, Золотинка не вымолвила ни слова. Спасать Фелису? — кинула она взгляд на восковое лицо девушки, но не пошевелилась.
— А где ты вообще была? А? Где ты шлялась? Где ты шлялась, я тебе спрашиваю? — ворчливо сказал колодец.
Золотинка молчала.
— Где ты была? Могу я хотя бы знать, где ты была?
Она молчала.
— И что это вообще за люди? Кого ты с собой привела?
Но и на это тоже не последовало ответа.
— Я спрашиваю, где ты была?
— Ладно уж, сиди! — вздохнула Золотинка. — Обойдусь без тебя.
— Вот штука — теперь ей Поглум понадобился! Ха!
Она не откликнулась, и по некотором времени голос в колодце пробурчал:
— Подниму я тебе эту падаль! Поглумы дохлятины не едят.
— Осторожно, не сделай хуже! — встревожилась Золотинка.
— Хуже ему не будет.
Зашуршало, послышался скрежет когтей о камни. Сам собой раздался неплотный круг ратников и прежде всех попятился к выходу из пещеры сторож, его вовремя придержали, не давая улизнуть. Возле колодца осталась Золотинка да бездыханная Фелиса, верный дядька держал ее голову на коленях. Когда над обрезом дыры появился чуткий нос, а затем после заметного промедления выросла треугольная голова, глянула окрест умными глазками, дядька встретил это явление вполне бесстрастно, он только склонился над девушкой, заслоняя ее от страшного видения.
Укрепившись внутри колодца, Поглум поднял Дракулу и довольно небрежно швырнул на пол. Перекинувшись с живота на спину, мертвое тело дворецкого зевнуло и принялось укладываться, отыскивая положение поудобнее.
Добросовестный Поглум так и онемел. А Золотинка возмущенно выпалила:
— Я так и знала, вы, Дракула, притворяетесь как всегда!
Знала она или нет теперь это уж трудно было установить — кто мог бы уличить Золотинку в неправде?
Хилок Дракула всхрапнул, сипло потянул носом. Благостное выражение предательской рожи указывало, что падение на мохнатого медведя не произвело на дворецкого особенного впечатления.
— Поглум! — повернулась Золотинка. — Рукосил бежал и его нет. Тут такое творится! На тебя вся надежда!
— Рукосил бежал? — недоверчиво переспросил Поглум, сразу уловив главное.
— Его больше нет. Ты его не увидишь никогда! — заверила Золотинка.
— Та-ак! — протянул Поглум, расправляя грудь. — Хм! Говори еще!
— Его постигла ужасная беда! — сразу откликнулась Золотинка.
— Хорошо, — кивнул Поглум. — Еще говори.
— Он сам себя погубил.
— Та-ак…
— Он потерял свой волшебный перстень.
— Удивительные сказки ты рассказываешь!
— Разбежались слуги.
— Та-ак…
— Он обратился в дряхлую беспомощную развалину, которую никто не хочет признавать!
— Стой, подожди… Но он жив?
— Одной ногой в могиле!
— Только одной? — засомневался Поглум.
— Видишь, весь замок в руках его недругов! — Золотинка показала на ожидавших в отдалении ратников.
— Это его недруги?
— Да, они притащили сторожа как пленника.
— А Рукосила, говоришь, постигла ужасная беда?
— Ужасная!
— Та-ак! — задумался Поглум, закусив в пасти коготь.
Под эти удивительные речи очнулся Дракула, и хотя не встал, сонной своей повадке не изменил, но приоткрыл один глаз и лежал, внимательно, осмысленно вслушиваясь.
— Та-ак… — озирался Поглум, не в силах еще вместить в себя поразительные известия. — А это кто? — обнаружил он Фелису, которую придерживал, на коленях ратник.
— Это Фелиса. Она не притворяется. Просто ей стало плохо. Ты говорил ужасные вещи, и ей стало дурно. Потому что она слабенькая.
— Она слабенькая? — заинтересовался Поглум. Подтянул зад на обочину колодца, уселся и, подперши челюсть, задумался, как совершенно вольный, свободно расположившийся в свое удовольствие медведь.
Золотинка поцеловала приоткрытые губы Фелисы. Сразу она ощутила по безвольному телу ответный ток, веки дрогнули, не открывая еще глаза, девушка припала к Золотинке горячим ртом и, слабо содрогнувшись, очнулась по эту сторону действительности.
— А она хорошенькая! — поделился своими наблюдениями Поглум.
— Дуралей! Хорошенькая, тоже скажешь! — совсем неожиданно взвилась тут Золотинка. — Красавица, каких свет не видывал! Писаная красавица!
— Она писаная красавица? — усомнился Поглум.
— А ты думал!
Кажется, это было ему внове. Поглум, разумеется, видел Фелису и прежде, но никогда не рассматривал ее с этой точки зрения. И вообще не рассматривал ее никак, поскольку Поглумы из рода Поглумов дохлятины не едят. Но теперь это была вовсе не дохлятина, это было живое, трепетное существо с влажным блеском в глазах и… и слабенькое. Повернувши толстую шею, Поглум посмотрел немигающими глазками на Золотинку, снова обратил взыскующий взор на Фелису, к Золотинке вернулся… и остановился на Фелисе.
— Но ведь это ж не Маша? — молвил он не совсем уверено, словно не прочь был бы встретить и возражение.
«Ага! Предатель! — сообразила Золотинка. — Вот кто предатель и перебежчик!»
— Она лучше Маши! — выпалила Золотинка с гневом.
— И умеет печь пирожки?
— Мм… — смутилась Золотинка, коварство которой не простиралось, однако, так далеко, чтобы обманывать доверчивого медведя в столь важном, основополагающем, можно сказать, вопросе. — Мм… Я думаю, она научится… если ты возьмешься расковать узников, и вообще пойдешь с нами. Она несомненно научится. Научится, если почувствует твое доброе расположение.
Предатель, еще раз подумала Золотинка. Между тем она прикрывала Фелису от медведя, который сосал лапу и преглупо ухмылялся. Она придерживала девушку, ожидая, когда пройдет болезненный трепет, и шепнула:
— С нами Поглум. Просто большой медведь. Насколько большой, настолько и добродушный. Он твой друг.
Фелиса поверила. Она принимала наставления волшебницы с безотчетной доверчивостью ребенка.
— Дай ему руку, — тихо сказала Золотинка. А сама подумала: неужто даст?
Нечто похожее на страх шевельнулось в душе, когда Золотинка вновь убедилась, в какой чудовищной зависимости находится от нее это хрупкое чудное существо, не прочно еще утвердившееся по эту сторону действительности. Фелиса не колебалась, не было ни малейшего зазора между словами Золотинки и ответным побуждением. Неопределенно улыбаясь, как ребенок, который испытывает незнакомое удовольствие, девушка потянулась к голубому страшилищу. А Поглум напрасно хмурился — кого он мог обмануть? Предательская ухмылка кривила медвежью пасть.
— Слабенькая… Я возьму ее на руки! — произнес он как бы между прочим.
— Нет, я сама! — резко возразила Золотинка, понимая, что приключится с девушкой, когда она обнаружит, что осталась со зверем наедине. — Освободи узников! Твое дело освободить узников.
Оставив руку в лапах медведя, Фелиса обратила к Золотинке полные доверия глаза, и в лице ее разлился покой.
— Она хочет, чтобы прежде всего ты занялся узниками. Разбей цепи и всех выпусти. Потом она объяснит тебе остальное, — добавила Золотинка, подметив, что медведь колеблется.
— Да-да, — туманно согласилась Фелиса. На Поглума она не глянула и, кажется, не твердо сознавала его присутствие.
Обратно отправились прежним порядком: Фелиса на руках у дядьки, Золотинка рядом с Фелисой, Дракула на двери. Поглум присмотрел камень не многим меньше своей головы и ушел вперед вместе с тюремным сторожем и факельщиком. Раскатился, отдаваясь в извилистых норах, грохот — Поглум бил цепи, плющил и разрывал. Хватало одного-двух ударов, чтобы покончить с делом. Разделенный неравными промежутками грохот смещался, не подчиняясь никакому порядку: слышалось там, оглушительно бухало за углом, и пока еще путалось эхо, шумно вылетал огромный светлый зверь, за ним спешили измученные беготней тюремщик и факельщик.
Можно было, однако, заметить, что освобожденные от оков узники встречаются гораздо реже, чем следовало бы ожидать. Да и те, что попадались, в неком душевном оцепенении топтались возле своих углов, с потерянным видом ощупывали стены и оглядывались. Казалось, они не знали, что делать со своей свободой. Захваченные светом факела, они жмурились и вовсе уже теряли остатки сообразительности.
— Идите за мной! Я выведу всех на волю! Вы свободны! — кричала Золотинка и тем только оглушала несчастных.
Вынужденные остановки замедляли и без того мешкотное шествие. И когда Золотинка смолкла, она различила смутивший ее гомон… Бестолковый базарный гвалт, которого не могли породить все раскованные узники вместе взятые, даже если бы Поглум умудрился согнать их…
А мог ведь и умудриться! Нехорошее подозрение сразу обратилось уверенностью, и Золотинка заспешила. Верный дядька с Фелисой на руках прибавил шагу, но бежать уж, конечно, он был не в состоянии, не могли бежать и носильщики с Дракулой на двери, озабоченные тем, чтобы не вывалить ношу на поворотах. Проникаясь беспокойством Золотинки, Фелиса пугливо поглядывала вперед — высвеченные огнем своды доносили из мрака шум, различались выкрики, истошные вопли, которые никак уже нельзя было объяснить радостью освобождения… лязг и многоголосый ропот.
— Прости, родная, я сейчас, — сказала Золотинка с торопливой лаской, пробуя освободиться. В блестящих глазах девушки, в напряженном страстном лице читалась мольба, напрасно Золотинка пыталась вразумить Фелису — отчаяние ее нельзя было заговорить словами. Но Золотинка уж не могла тянуть, она рванулась и побежала, оставляя за собой душераздирающий крик.
Вместе с последним оставшимся факельщиком Золотинка вбежала в подземный покой, где были решетчатые загородки, — смятенному взору ее предстало жуткое зрелище.
Под дикий вопль, хряск и зубовный скрежет Поглум выталкивал из тюрьмы толпу благим матом орущих узников — то были Рукосиловы ратники. Уставив поперек прохода толстый железный шест как упор, Поглум давил несколько десятков если не сотен человек сразу, всю сбившуюся перед лестницей комом толпу. Раскрытые настежь в рассветную муть воротца над плотно придавленными друг к другу головами казались узкими — как недостижимые двери рая. В это игольное ушко нельзя было пропихнуть всех сразу; озверевший Поглум ревел от натуги, толпа плохо поддавалась его усилиям… но поддавалась. Шажок за шажком, скрипя по камням когтями, с непостижимой силой Поглум приминал, уплотнял, про-о-ода-а-авливал по проходу месиво ревущего народа. Онемелые в удушье лица, выпученные глаза, разинутые без крика рты… И явные мертвяки, уже посиневшие, они торчком стояли в этой потерявшей упругость каше. Жестокий напор не оставлял возможности протиснуться в пустые клетки по бокам прохода несмотря на то, что открытые кое-где наружу двери давали как будто бы надежду на спасение. В клетках шатались в корчах, валились на пол выпавшие из давки счастливцы.
— С ума сошел! — взвизгнула Золотинка и потеряла голос. — Стой! — сипела она, наскакивая на необъятный, напруженный усилием зад.
Поглум мотнул головой, но Золотинку признал и не лягнулся, чего достаточно было бы, чтобы утихомирить ее навсегда.
— Со-оба-аки… не хотят… освобождаться… — просипел он сдавленным голосом.
Стонущий хрип полумертвых людей доводил Золотинку до умопомрачения, и она колотила кулачками мягкий меховой бок.
— Рукосиловы люди это! Куда! Не надо освобождать! Их не надо освобождать!
Этот разительный довод не затерялся среди бессвязных выкриков и упреков — Поглум приостановился, ослабил напор и вовсе убрал кол.
— Как? — сказал он. — Разве не надо?
Некоторое время толпа оставалась в неподвижности, припечатанная. Потом задний ряд едва ли не весь целиком рухнул, на него другие, толпа начала раздаваться, как бы разбухать, роняя из себя придушенных. Хрипели те, кто прежде не мог вздохнуть. А кто голосил, тот ошалело смолк.
— Как же это?.. Что?.. — закряхтел Поглум, устраиваясь задом на пол. — Зря освобождал, выходит? — Пытаясь скрыть смущение, он скривил пасть, сунул кол за плечо, чтобы почесаться. Десятипудовый шест, едва умещавшийся в проходе, мазнул шатавшегося за спиной медведя доходягу — тот шлепнулся наземь без стона. — Видишь ли… — миролюбиво продолжал Поглум. — Сначала они не хотели выходить из клеток, но тут я рявкнул… А во дворе стража, те голосят — не пустим… Так вот оно все и вышло. А где Маша-то? — он беспокойно оглянулся в темноту.
— Маша велела передать, — сквозь зубы сказала Золотинка, — что не будет тебе пирожков! Что ты свинья! Не медведь ты, а свинья! Тупое чудовище! Гора мяса и горошина мозгов!
Поглум хлопал глазами.
— Ты так брани-ишься… — протянул он с укоризненным удивлением.
Освобожденный от медвежьего усердия народ, кто владел ногами, спешил убраться. Прихрамывая, а то и на карачках люди шли, позли, карабкались по лестнице к выходу, давились в воротцах, торопясь избыть этот страшный сон. Покалеченные мычали в проходе, хватаясь за прутья решеток, хрипели и стонали; лежащие пластом хранили молчание. Проход между клетками горбатился телами.
— Вот что, — решила Золотинка, — никуда от меня не отходи и не смей никого трогать.
— А если он сам меня тронет?
— Терпи.
Глубокомысленно цыкнув губами, Поглум почесал за ухом железным пестиком, но даже такое, усиленное действие не внесло ясности, что же это все-таки значит: терпи? А спрашивать не решался.
— Где Машенька? — сказал он, рассчитывая увести разговор в сторону.
— Маша видеть тебя не хочет! — отрезала Золотинка. Голос ее гулко отдавался под сводами опустелой залы, где перешептывались чахлые стоны.
Поглум замер, сипло дохнув, и потом как-то съежился, что удивительно было при необъятных размерах грудной клетки. Жалостливые вздохи дуролома в виду страдающих людей не вызывали у Золотинка, однако, ничего кроме злости.
— Иди за мной! — прошипела она, направляясь к выходу.
Несколько опамятовавшись, Золотинка заподозрила в этом жутком недоразумении блудливую руку Карася, который если и не прямо направлял усердие Поглума, то присутствовал при его безумствах как сочувствующий и благодарный зритель. Карась исчез. Во дворе все смешалось, Золотинка не обнаружила тюремщика. Истерзанные узники расползались, они подавили своим числом курников, которые пребывали в замешательстве, лишенные представления о том, что произошло и происходит.
Виноватый Поглум тащился позади Золотинки и отстал. Появление его в тесной сторожке умерило галдеж, и те, и другие, узники и охрана, не чинясь между собой, без разбору хлынули вон, оставляя в распоряжении зверя столько пространства, сколько должно было ему хватить для любых проявлений разнузданного нрава.
И Поглум не замедлил его выказать. Не рассчитанная на размеры голубого медведя сторожка затрещала, когда он сунулся в дверь и застрял плечами. Затруднение это остановило медведя не надолго, он наддал… И под грохот рухнувших стен вышел на волю, унося на голове крышу, а на плечах одверье, ни на что, впрочем, уже не годное.
Золотинка поджидала его у костра, откуда бежали все, способные унести ноги.
— Так-то ты терпишь? — встретила она медведя.
— А что? — затравленно спросил Поглум, озираясь и скидывая с себя обломки брусьев.
— Да так… ничего, — вздохнула Золотинка.
— Ладно, я буду терпеть, — нашел причину обидеться в свою очередь и Поглум.

Рассвет окрасил небо в пронзительные тона, и повсюду проступили следы ночного погрома. Однако, крепость стояла незыблемо, не понесли урона сложенные из камня стены; разгром, постигший все преходящее, уже не производил подавляющего впечатления, как в темноте ночи. Побитые градом лошади среди разваленных повозок, неубранные тела мертвых словно бы стали меньше, незначительней в виду громады нового дня. Все тот же без перемены ветер, свистевший в худых крышах, затянул половину небосвода иссиня-черной клубящейся тучей, рыхлый испод которой пронизывали лучи восходящего светила.
— Не хватило бы градом, — заметил кто-то из стражников. — Укрыться бы загодя.
— Не укроешься, — сказала Золотинка. — Едулопы.
Сыпануло сухим листом — ничего похожего на град, на его жестко вычерченные, косо упавшие столбы, которые подпирают тучу. Это выглядело иначе: словно бы туча был огромным, раскинутым на полмира деревом, его багровой и черной кроной, порыва ветра веяли мелкий лист. Пожухлая листва вперемешку с обломками веток, кусочками коры — всякий древесный дрязг в мутной замедленном падении.
— Едулопы, — приглушенно прогудел Поглум.
Золотинка обернулась:
— Ты откуда знаешь?
— Бабушка сказки рассказывала, — пробормотал Поглум, вперив пристальный взгляд в неуклонно растущую тучу, она помрачила небо.
— Посевы Рукосила, — заметила Золотинка, не отрываясь взглядом от падающего мусора.
Ближе к земле едулопы растеряли сходство с листвой и вместе со сходством игривость замедленного полета. Они уже не кружились вихрями, колеблясь в намерении низринуться к земле, а тяжеловесно и безвозвратно падали. Раздались разрозненные хлопки; внезапный гам, смятение отмечали прибытие едулопов.
— Поглум, это опасно? Кто такие? Что это — едулопы? — говорила Золотинка, тревожно озираясь.
— Во всяком случае, бабушка никогда не поминала, чтобы едулопы шли на засолку, — мрачно отвечал Поглум.
Вдруг — все равно вдруг! — увесистый едулоп прямиком с поднебесья угодил в середину обширного кострища. Ухнул — пригасший костер полыхнул клубами горячего пепла, так что и Золотинка, и Поглум отпрянули. Затонувший в бурых клубах едулоп угорел сразу — безумные корчи неведомого существа… То, что билось в жарких углях, съежилось и затихло. Густо оседающий пепел покрывал место самосожжения седым саваном.
Понятная брезгливость мешала Золотинке приглядываться к очертаниям погребенного в углях едулопа. И тут же он был забыт.
На грязную мостовую под ноги хлопнулась с заглушенным звуком голова. Не треснула — хотя с мгновенным содроганием Золотинка успела пережить в воображении и это — голова смялась с невозможной гримасой и упруго подскочила, расправившись чертами лица, распахнулись глаза. Переворачиваясь, ударяясь о камни густыми рыжими патлами, а то и прямо носом, который каждый раз плющился, голова скакала, успевая при этом к ужасу Золотинки зыркать по сторонам. На месте шеи, где следовало ожидать хаос перерубленных, хлещущих горячей кровью жил, бледнела землистая кожица. Заскочив на обод колеса, голова прыгнула еще выше и сквозь изорванную градом рогожу провалилась в кибитку.
Падали руки и ноги, ягодицы, ступни, носы, пальцы, уши, жестко хлестнуло костяным градом зубов. Шлепнулся Золотинке в щеку и отскочил совершенно круглый с жемчужным отливом глаз, пал на мостовую и без промедления был раздавлен рухнувшим на него с неба безобразным комом зеленоватого мяса — брызнул.
Омерзительный озноб заставлял Золотинку отряхиваться от воображаемых прикосновений, шарахаться, чтобы избежать падающей, скачущей, летящей по небу косяками нечисти. То же самое происходило по всему двору: разобщенные ошалевшие люди топтались, мычали, наскакивали друг на друга, как бессловесная скотина. Едва вырвавшиеся из тюрьмы послужильцы Рукосила оказались готовы к отвратительной напасти не больше курников — в благоустроенных странах никто прежде и слыхом не слыхивал ни о каких едулопах.
Подобравшаяся низом рука хватила Золотинку за щиколотку. Девушка со вскриком брыкнулась, в усилии вырваться проволокла тяжесть с полшага, прежде чем осознала, что за капкан она тащит. Три разномастных руки неравной величины и сложения срослись плечевым поясом, при этом в бугристом случайном сплетении невозможно было заподозрить даже подобия головы, однако стояло торчком ухо и пузырился прилепленный по-рачьи глаз. Не упрятанный как положено в плоть, без век, без бровей глаз, провернувшись вверх, бесстрастно таращился на жертву, в то время как все три конечности действовали вразнобой. Паук держал Золотинку захватом цепкой кисти, одна рука шарила в воздухе, хватая пустоту, еще одна конечность напрягалась утянуть в сторону, шкрябала и царапалась по неровностям мостовой.
Стоило пауку уловить Золотинку за обе ноги, и он повалил бы девушку; только явная нескладица наспех слепленных конечностей спасала ее от худшего. Растерянно подвывая, Золотинка приплясывала и судорожно дергала широко раскиданную тройчатку. При этом частью сознания Золотинка отмечала беспрестанную самовозню: паучьи руки смещались одна относительно другой, от тряски свалился глаз и устроился в кожистой впадине, ухо сползало, отыскивая более естественное положение. В горсти праздной конечности появились собранные на мостовой зубы, они расползались по руке, как крупные жуки, и, не находя себе лучшего применения, начинали пристраиваться на кончиках пальцев, образуя чудовищный орган: руку-пасть.
Озлобляясь болью в лодыжке, — немела ступня — Золотинка лягнула паука ногой. Неловкий удар не произвел впечатления на безмозглую тварь, а Золотинка не могла вывернуться, чтобы бить наверняка. Торопливые тычки ничего не достигали, оставалось крайнее средство — раздавить плохо упрятанный пузырь с обращенным вверх зрачком, но брезгливость удерживала Золотинку от бесполезной жестокости — бить по глазам.
— Поглум! — вскричала Золотинка, изнемогая. — Поглум!
Голубой медведь не исчез. Он высился среди всеобщего безобразия, как снежная гора над взбаламученной ненастьем равниной. И с замечательным достоинством озирался, приглядывался к дальнему концу площади, где очень уж верезжала женщина, и обращал изучающий взор на мучения Золотинки, чтобы завести потом глаза вверх, уставив их на крутую кровлю крыши — там, цепляясь за обнаженные стропила, копошились мелкие и крупные уроды. Потом, задержавшись внимательным взглядом на снабженной отростками рук голове, что раскачивалась на оборванном оконном ставне, Поглум поднимал нос к мрачно клубящимся тучам и в полном соответствии с худшими своими опасениями убеждался, что зловещий листопад продолжается без перемены. Долго-долго, не выражая чувств, разглядывал он вихри желто-зеленого мусора.
— Поглум! На помощь! — взывала Золотинка, теряя силы.
— Я терплю! — обронил Поглум, не оглянувшись. — Ты сказала терпеть, и я терплю.
Помраченная болью, отвращением, страхом, Золотинка плохо понимала, что там медведь талдычит, и совсем не могла оценить справедливости его доводов. Паук утягивал ее прочь от повозки, где она присмотрела хороший дрын, цепляясь за камни мостовой, он тянул к кострищу — потому, наверное, что Золотинка, надрываясь, сопротивлялась. Она шипела сквозь зубы нечто яростное, однако не упускала из виду и Поглума:
— Берегись! На спине! Бей!
— Я терплю! — ответствовал Поглум с достоинством.
По горбатой спине медведя, хватаясь за шерсть, поднимался довольно развитый урод, который состоял из поджарых ягодиц с посаженной на них головой, не парных рук и одной густо поросшей волосами ноги с толстыми, как колода, икрами. Не находя себя иного дела, нога часто лягала медведя, тот поеживался и терпел. Но когда предприимчивый не по разуму едулоп свел руки на необъятной шее и вознамерился душить — не более и не менее! — Поглум, предел терпения которого не лежал все же в заоблачных высях, внезапно вызверившись, прихлопнул уродца, как надоедливое насекомое. Произраставшая в заднице голова брызнула буро-зеленой тиной, Поглум брезгливо стряхнул раздавленные остатки нечисти.
Между тем Золотинка потеряла терпение и упала. В единоборстве с пауком она не остереглась другого, свалившегося с небес выродка: больно хватив по макушке, едулоп хлестнул лицо, оказался на плече и скатился бы наземь, если бы Золотинка не перехватила его непроизвольным движением. То была одиночная рука, она забилась, мотаясь тяжелым сгибом локтя. Пытаясь высвободиться, Золотинка крутила и выворачивала едулоповы пальцы и опять не убереглась: цепкая тварь замкнула горло; только-только Золотинка успела просунуть внутрь зажима ладонь и держала, сопротивляясь давящей силе едулопова плеча и предплечья. Пока хрипела она, застигнутая этой напастью, паук нащупал другую ногу, скованная, Золотинка зашаталась и неизбежно грянулась наземь.
В крайности, выгибаясь дугой, она не имела столько хладнокровия, чтобы держать в уме расчеты на помощь голубого медведя… Как гнилая нитка, треснула плоть, ошметки паука полетели прочь, через мгновение Поглум разломил в плече едулопа, севшего на шею клещом, и Золотинка обнаружила над собой голубую морду.
— Поглум, — произнесла Золотинка, обнаружив, что способна шевелить языком, — не теряй времени, Поглум!
Поглум кивнул. И потом, как-то блудливо озирнувшись, опалил Золотинку дыханием:
— Не говори только Маше. Ладно?
Потребовалось некоторое умственное усилие, чтобы уразуметь ход его мыслей… Взбрыкиваясь, с безумным ржанием проскакала, сшибая людей и едулопов, лошадь, оседланная двухголовой тварью.
— Я не ябеда, — сообщила Золотинка, провожая глазами это явление.
— Мир, — сказал Поглум.
— Мир, — торопливо согласилась Золотинка. — Только все равно это свинство, что ты там учудил.
Он фыркнул свои чувства куда-то в сторону, но словесно ничего к сказанному не добавил.
— Не теряй времени! — повторила Золотинка.
Поглум кивнул и еще торопливо покивал, выказывая виноватую горячность, ибо натура голубого медведя не состояла из одних отрицательных качеств; тронул когтями щеку, на который висели ошметки раздавленной гадины, и Золотинка, внезапно подхваченная, вознеслась в теплых объятиях высоко-высоко над головами людей — Поглум поднялся в рост.
— Бей их, ребята, в хвост и в гриву! Где наша не пропадала! — метались сиплые от возбуждения крики. — Двум смертям не бывать!
Произошла разительная перемена. Поветрие единого чувства вернуло людям отшибленную волю. Подавляющее большинство их — только что покинувшие тюрьму узники прежде всего — не имели настоящего оружия, в ход пошли не только мечи и бердыши, но дреколье — обломки брусьев, оглобли, доски. Дело приняло дурной для едулопов оборот, выродки ответили недружным воем, который перемежался злобным шакальим тявканьем.
Но Золотинка в объятиях Поглума видела над собой грозовой испод неба, из которого сыпалась без перемены живая труха. Едулопы все пребывали, за первым порывом всякой мелочи сыпались уже и туловища, грудные клетки, без которых невозможно слепить по-настоящему сильную сволочь. Едулопы заселили крыши, там обретались взрослые, почти законченные особи. Золотинка приметила поднявшуюся на ноги тварь — полное подобие человека, единственным недостатком которого являлось отсутствие головы. Этот недомерок, сшибая своих недоделанных собратьев, носился по разбитой черепице ошалелыми кругами, пока, наконец, не сверзился вниз; разбившись о мостовую вдребезги, он развалился на составные части. А с неба летели все новые и новые россыпи готовой к мерзкому соитию нечисти. Мелкие выродки трещали и лопались под ногами Поглума.
— Укройся в подземелье, пока я не управлюсь, — сказал он, — научи Машу печь пирожки.
Ничего иного, верно, и нельзя было придумать — даже на руках у медведя Золотинка принуждена была отбиваться от летающей мерзости. Она не нашла возражений, хотя с близким к отчаянию беспокойством помнила, что даром теряет время, мгновения уходят за мгновением и каждое мгновение — это муки Юлия.
К тому же Золотинка не предполагала, что Поглум замурует ее в темнице. Раскидав ногами завал, он шире открыл воротца, чтобы впустить Золотинку, а потом принялся засыпать вход обломками разрушенной сторожки. Оказавшись на лестнице в темноте, Золотинка услышала частый грохот, щель между створами в несколько приемов потемнела под грудами каменного и деревянного мусора.
Поглум усердствовал. Он засыпал ворота с верхом, так что и следов не оставалось, а потом кинул сюда же дохлого едулопа. Уродец наскочил на него со всех ног — их насчитывалось четыре — и очутился с переломленным хребтом в общем куче прежде, чем успел осознать пагубные последствия поспешности. А добросовестный медведь присмотрел крытую повозку, как обнаружилось, тяжелую на ходу, и открыл под сплошь дырявой рогожей клубок едулоповой мерзости: руки, ступни, уши, глаза, носы, грудные клетки, ягодицы искали себе пару, между собой сочетались и лазили друг по другу, друг другом неудовлетворенные. Поглум прервал эти лобзания самым беззастенчивым образом: подхватив кибитку, он перевернул ее и так хлопнул оземь, что два десятка выродков разом окончили земные хлопоты, разлеталась в щепы повозка и отскочили колеса… Этим дрязгом, крупным и мелким, дохлым и никогда не числившимся среди живых, Поглум присыпал заваленный ход подземелья, потом развернулся, расправив плечи, и оглядел побоище:
— Та-ак…

Золотинка же, очутившись во тьме, прислушивалась. Под сводами неопределенно простиравшегося покоя шелестели вздохи и стоны, пространство словно бы раздавалось вширь вместе со звуками и спадало до вязкого, ощутимо облегающего мрака, когда отголоски замирали.
Где-то в недрах мрака родилось бормотание и — жуткий вопль. Шум, словно кто-то перекатывался по полу, вскрики.
— Ратуйте, люди добрые! — взывал знакомый голос. — Ой, мамочки, кто-нибудь! Боже ж мой! Род всеблагой, можно ли так упиться?! — голос слезно дрожал.
Когда в поднятой руке Золотинки зажегся красный перстень, отступившая мгла онемела. Можно было разглядеть пустые клетки с распахнутыми вразнобой решетчатыми дверями, людей — какие лежали, какие жались к стенам и загородкам… Золотинка сбежала вниз к Дракуле.
Ошеломленный до заикания, откинув в ужасе голову и задрав бороду, Дракула сидел в дальнем конце прохода возле положенной на пол двери и в руках его шевелился…
— Едулоп! — крикнула Золотинка еще издали. — Не бойтесь, это едулоп!
Сияние волшебного камня мешало дворецкому, он щурился, оглядываясь.
— Царевна-принцесса, — жалко пробормотал он. — Милая царевна, я напился до чертиков.
В руках Дракулы тормошилась голень, имеющая на коленном суставе два уха. И здесь же, на колене, как на голове, кривлялся зубастый рот, голень повизгивала и потявкивала. Кровавый синяк на щеке, подозрительно напоминавший поцелуй, говорил о происхождении безмерного испуга в глазах дворецкого. И он совершенно протрезвел.
— Дракула, это едулоп.
— Вы думаете, царевна? — Только привычка к учтивой умеренности в словах удерживала Дракулу от определенно высказанных сомнений.
— Едулоп. Совершенно уверенна. Его нужно мм… прихлопнуть.
— Тогда отвернитесь, царевна, — молвил благовоспитанный Дракула. — Я сейчас это сделаю.
Она отвернулась, и он это сделал. Что-то вякнуло с хрустом. Покосившись, Золотинка увидела забрызганные тиной прутья решетки, при последнем издыхании корчилась расшибленная голень.
Кое-где на полу возились мелкие вялые едулопы. Наглость этих тварей находилась в прямом связи с их количеством, и пока нечисти набралось немного — сколько успело залететь в воротца, она вела себя, если не миролюбиво, то, во всяком случае, безучастно. Нападение на дворецкого можно было считать исключением.
— Фелиса! — крикнула Золотинка, озираясь.
Разумеется, Дракула ничего не мог сообщить о Фелисе, он понятия не имел, куда подевалась стража, и с некоторым замешательством обнаружил на расстоянии вытянутой руки корзину с ключами, которые признал за свои.
— Вы можете вывести меня отсюда? — спросила Золотинка. И снова крикнула: — Фелиса!.. Можете?
— Недостаток скромности — это недостаток ума, — отметил Дракула, с несколько преувеличенным изумлением перебирая собранные на связки ключи. — Однако, имея полный набор ключей, я могу вывести вас отсюда. Не думаю, чтобы такое утверждение было большой нескромностью с моей стороны. Да, царевна-принцесса, могу!
— Фелиса! — тревожно крикнула Золотинка в сторону. — Мне нужно в книгохранилище Рукосила. И как можно скорее.
— Я могу провести вас в хранилище. А найдете ли вы там книги, это уже другой разговор.
— Хорошо. Только скорее. Фелиса!
— Я проведу вас под землей, не поднимаясь на поверхность. — И закричал: — Фелиса!
Вероятно, этого крика не доставало. Не прошли они двадцати шагов, углубляясь в подземелье, как наткнулись на человека. Все тот же молчаливый дядька с укутанной волосами Фелисой на руках.
— Бьется, — с глухим отчаянием произнес парень. Повернувшись навстречу Золотинке, он показал расцарапанную щеку. Фелиса зашевелилась, от неудачного движения плащ раскрылся и выскочил прыткий шестипалый паучок. Шесть сросшихся пальцев без ладони. Сокрушенно покачав головой, девушка отловила убегающего едулопа, пальцы извивались, переплетаясь в Фелисовой горсти.
— Что это у тебя, покажи, — молвила Золотинка противно сладостным голосом.
Имея расчет притворной сладости не доверять, Фелиса отодвинулась, как ребенок, оберегающий запретную игрушку, и прижала паучка к груди.
— Фелиса, нехорошо, зачем тебе? Отдай! — никчемными словами уговаривала ее Золотинка.
Девушка не отвечала, загородившись плечом. Она пускала паучка по звеньям пропущенной на обнаженную грудь цепи и отлавливала его снова в дремучей завесе волос, едулоп остервенело путался. Тогда Фелиса спасала дурашку из тенет, не помышляя о том, чтобы наказать его за проказы.
— Как ты смотрел? — вздохнула Золотинка.
Парень мотнул головой, словно под действием боли, и опустил руки, выражая тем самым полный отказ от защиты. Золотинка ничего не добавила.
— Фелиса, — позвала она, — это я. Помнишь? Я Золотинка, у меня золотые волосы. Червонное золото, странно, правда, да? Я тебя поцелую.
Безумная насторожилась, отстранившись. Неловкий смазанный поцелуй, котором, преодолевая сопротивление, успела наградить ее Золотинка, не привел девушку в чувство. Что-то было утрачено. И теперь уж образумить Фелису наново, догадывалась Золотинка, будет труднее, чем первый раз.
Нельзя было оставлять ее — вот что. Рука об руку, шаг за шагом, вводить ее в жизнь. Может быть, месяцы, если не годы. А что могла позволить себе Золотинка с ее торопливым, на бегу волшебством?
Да, наверное, в сумеречном сознании девушки оставалось понятие о волшебнице. Некий отпечаток понятия. Видоизменение пустоты, в сущности, нарушение однородности ничем не замутненного сознания, которое смущало сумасшедшую, заставляло ее отстранять от себя ненужную смуту как нечто болезненное.
Все стало лишним. Фелиса возвратилась к безмятежности.
Растормошенная Золотинка все же потянулась к Фелисе, чтобы обнять… Девушка встретила ее хлестким ударом ладони и вскочила.
Золотинка отпрянула, щека горела.
Потупившись, парень поднял соскользнувший плащ и укрыл сумасшедшую, которая не замечала заботы. На груди ее забавлялся паучок: запускал пальцы-ножки в звенья цепи; занятый требующим сосредоточенности делом, он угомонился и оставил суетливые побежки.
— Не покидай Фелису, — сказала Золотинка стражнику. — Ждите Поглума.
Углубляясь в путаницу боковых ответвлений, Золотинка с Дракулой все реже встречали потерявшихся узников, которых направляли каждый раз к выходу, и вступили в область глухой тишины, где не было даже крыс и не капала, просачиваясь в неровных сводах, вода. Они отперли преграждавшую ход решетку, а за ней потом вторую, но сам перелаз из одного подземелья в другое выглядел по-иному: заделанная в стену плита, на которой висел полурассыпавшийся скелет.
— Для отводу глаз, — пояснил Дракула, с противным, чрезмерным скрипом выворачивая из плиты основание кольца. Под железным кольцом, зажимавшем обломленные кости скелета, открылась потайная скважина. — Посветите, царевна… светите лучше… У вас что, руки дрожат? — На эту неожиданную и сложную по происхождению мысль навели Дракулу, очевидно, чрезвычайные затруднения, которые он испытывал, пытаясь попасть ключом в скважину. — У вас есть оружие? — продолжал он расспрос после того, как с честью преодолел препятствия и угнездился в замке.
— А у вас?
— А где же ваш искрень?
— Я его потеряла, — призналась Золотинка.
— Вот как? — молвил он, изумляясь бровями. — В пользу кого, простите?
— Просто потеряла.
Под пристальным взглядом дворецкого Золотинка смешалась, чем и убедила его окончательно в своей неискренности.
— Как он выглядел, потерянный искрень? Может статься, мне тогда повезет?
— Вряд ли, — Золотинка покраснела еще больше.
— Вы не верите в счастливый случай? — Дракула действительно протрезвел. Иногда только как бы по старой памяти коснел языком, да вкладывал слишком много усердия в самые простые движения.
— Рассказать по порядку?
— По порядку не нужно. Это скучно. Порядок, увы, не оставляет надежды. А я, старый дуралей, предпочитаю обманываться.
Упираясь ногой в стену, дворецкий растворил неподатливую дверь и церемонно пропустил вперед девушку — во мрак и неизвестность.
Прорубленный в скале ход мало чем отличался от всех уже виденных Золотинкой ходов. Останавливаясь и прислушиваясь на распутьях, они достигли другой потайной двери, которая открывалась на темный бок необъятных размеров бочки. Это был хозяйственный подвал где-то под черной кухней; бочку поставили здесь с тем же умыслом, с каким повесили на предыдущей двери скелет. Между гладкими клепками бочки и стеной остался тесный, протиснуться боком, лаз.
Подвал заполняли крикливые голоса, под заросшим плесенью потолком стлался блеклый свет. Золотинка ступила в воду и, выбравшись на простор, поняла, что промочила ноги в вине. Темная жидкость хлестала из выбитых затычек, какие-то безликие тени, шаткие и шумливые, хлебали пенистую влагу, подставляя рот. Неурочное появление дворецкого с девушкой не произвело здесь никакого впечатления, никто не озадачился сообразить, откуда они появились. Дракула в свою очередь воздерживался от вопросов. В конце подвала, миновав короткую лестницу, Золотинка отобрала у глупо хихикающей женщины платок и закуталась по самые брови, чтобы не сверкать зря золотом.
Особой надобности таиться, впрочем, и не было. В кухне, представлявшей собой очень высокое и очень длинное помещение с бойницами окон по одну сторону, царило жесточайшее возбуждение. Повара, поварята, судомойки поспешно закладывали окна скамьями, поленьями дров — чем попало. Гурьба кухонной прислуги, вооружившись вертелами и тяжелыми черпаками, визгливо суетилась вокруг извивавшегося на полу едулопа. Опасность представляли не только окна, уже в значительной степени загражденные, но и все четыре очага — высокие сооружения, в которых помещался при необходимости целый бык, — едулопы, россыпью и в сборе, валились в дымоходы; их давили прямо в золе, сокрушали столом, как тараном, и насмерть забивали грязной посудой.
Никем не остановленные среди криков и стонов, топота, хрипа и беготни, дворецкий с девушкой покинули кухню через один из не заделанных еще выходов и очутились в темном, пропахшем кислыми запахами коридоре. Возле кучи овощных очистков Дракула нашел топор, а Золотинка вооружилась табуретом и долго тащила его с собой, не решаясь бросить.
Счастливо избегая столкновений, они проследовали чередой коридоров, миновали захламленные чуланы, склады, амбары, они отпирали и с особым удовлетворением запирали за собой двери, выходили из шкафов, поднимались по узким винтовым лестницам, где едва можно было протиснуться с табуретом, и снова куда-то спускались через откинутые в полу творила. Наконец, добрую долю часа спустя с вынужденными отступлениями и задержками они проникли в Старые палаты, самое большое здание замка на верхнем северо-западном углу горы.
В пустынном покое, заставленном разновысокими колоннами и арками, по боковым приделам лежал не тронутый с ночи мрак. Настоявшаяся долгим безлюдьем тишина обязывала к шепоту.
— Мы у цели, — негромко сказал Дракула.
— Кто-то идет, — прошептала в ответ Золотинка и крепче перехватила табурет.
Отчетливо определились шаги. Расслышал и Дракула, он не шевелился; затаила дыхание Золотинка. Сквозивший откуда-то сверху свет едва достигал пола. Напряженный взгляд выхватывал низкую колонну с фигурами святых на капители — они застыли, застигнутые врасплох среди оживленной беседы; взгляд нащупывал другую колонну рядом, которая составляла часть совсем иной строительной связи и уходила в вышину, теряясь. Взгляд постигал то приземистые, то взлетающие дуги сводов, своды над сводами, колонны второго яруса, зависшую в пустоте балюстраду, обозначенное туманным столбом света окно…
— Идет, — повторила Золотинка.
Только что запертая дворецким дверь содрогнулась и отскочил запор. Дракула отступил…
Порывай распахнул расщепленную дверь и вошел, не теряя мерности шага. Медное тело его со сплющенной головой едва ли не сверху донизу залито было буро-зеленой жижей. Верно, встречались ему на пути не одни только двери.
Золотинка бросила табурет. Порывай остановился, чтобы достать письмо, сложенный вчетверо лист, и протянул его по назначению.
— Ага! — молвила Золотинка, разворачивая лист. — Спасибо.
Истукан молчал — болван болваном. Дракула ушел в тень и не выдавал себя. Золотинка напрасно поискала его взглядом и снова обратилась к письму.
Волнение и торопливость мысли мешали ей в полной мере оценить то обстоятельство, что несколько заваливающихся строчек были исполнены невозможным прыгающим почерком, в котором с трудом угадывалась рука Видохина. Почерк глубоко больного или рехнувшегося человека: ломаные буквы не держали равнения, то сливались в лихорадочной давке, то разнузданно разбегались. Само же послание не содержало в себе ничего важного или хотя бы внятного. Лжевидохин бессвязно и грубо бранился. Не было ни обращения, ни подписи.
Медный болван надежно хранил в груди (вряд ли он пользовался для этой цели исковерканной головой!) тайну своих скитаний между повредившимся в уме хозяином и потерявшейся в недрах замка Золотинкой. Как он ее нашел? И почему не ведет за собой хозяина? Почему Лжевидохин не использовал болвана ни в каком ином деле, кроме как в бесцельном хождении взад-вперед?
— Ладно, — пробормотала Золотинка, соображая. — Идем со мной. Там получишь ответ.
Выплыл из-за колонны Дракула. Не смея подать голос, он помавал рукой и шевелил губами, умоляя спутницу выставить истукана вон и не тащить его за собой.
— Да-да! — кивнула Золотинка — бессловесное представление ей быстро надоело. — Да, Дракула, и вы тоже. Вы тоже мне нужны. Идемте.
— Охотно, — сказал Дракула, с замечательным самообладанием оставив трусливые ужимки, как только они обнаружили свою бесполезность. Однако через три шага он споткнулся и с грохотом вывалил на пол ключи.
Когда Золотинка нагнулась собирать, Дракула прошептал ей на ухо:
— Куда идти?
— Все туда же, — прошептала она в ответ. — И как можно скорее!

Втроем они поднялись на верхний ярус Старых палат в личные покои Рукосила. И хотя Лжевидохин не был уже в полном смысле Рукосилом и трудно было бы ожидать, чтобы дряхлый старик для какой-то неявной цели вернулся в дорогие его памяти места, где остались без применения притирания, щеточки, ножнички, щипчики и множество других мелочей, которые придают изящество и помыслам, и чувствам, — хотя трудно было ожидать от Лжевидохина в его положении непреодолимого влечения к тонкому белью и такой же неодолимой потребности провести ночь в мягкой постели своего предшественника Рукосила, и Золотинка, и Дракула невольно замедлили шаг.
Здесь было пусто, холодно, сиротливо, раскрытые двери казали смежные помещения, такие же пустые и бесприютные. Еще с прошлого посещения запала Золотинке в память основательная и неколебимая, как плита, кровать, которая представляла собой естественное средоточие обширного покоя. Подвязанный балдахин мутно-розового атласа открывал не тронутые золотистые покрывала. Тяжеловесный стол, основанный на двух резных столбах, пребывал в беспорядке, много говорящем о пристрастиях хозяина: письменные принадлежности мешались с дорогими безделушками и валялся длинный плетенный кнут.
На первый взгляд казалось, здесь никто ничего не трогал многие дни и недели. Золотинка выдвинула ящик, где видела у Рукосила ключ от библиотеки, и принялась шарить среди груды каких-то писем, любовных, судя по случайно выхваченным строкам… Но ключа не было. Естественно, не было. Его-то, по видимости, и тронули, а остальное Золотинку не занимало.
Она еще раз огляделась. Стол, частично вдвинутый в неглубоким выем с тремя большими окнами, стоял у западной стены и потому ни окна, ни стол не пострадали во время ночного града, который пришел с севера-востока. На западе взгляд обрывался в пропасть, сухое ложе ее едва просматривалось; далее открывались косогоры, где можно было, приглядевшись, различить тощие стада едулопов. На противоположном конце покоя мокрый плиточный пол блестел битым стеклом — низенькое двойное оконце глядело во двор, откуда сквозило ветром. Доносилось разноголосое тявканье едулопов, словно бы там, во дворе, хозяйничали собравшиеся в неисчислимом множестве бездомные собаки.
Осторожный взгляд во двор убедил Золотинку, что пробитое на достаточной высоте решетчатое оконце не доступно ни людям, ни едулопам. Если только не занесет сквозняком какую мелочь.
— Здесь, — сказала Золотинка, возвращаясь к северной стене покоя, — здесь лежит то, что мне нужно — бумага. Чтобы написать ответ, который ждет Рукосил, нужна бумага, Порывай. Письма пишутся на бумаге. Чернилами, — зачем-то добавила она еще, кинув взгляд на стол, где высилась порядочная стопа бумаги и торчали в золотом стакане перья. — А бумага, — продолжала Золотинка, — хранится в этой стене, в камнях. Большой запас. Я сама видела. Если это не очень тебя затруднит, разломай мне стену. — Она тронула пальцами белые швы кладки.
Книги, как хорошо помнила Золотинка, были замурованы внутри стены. Это место четко ограничивалось шпалерными коврами справа и слева и не представляло тайны. Конечно же, никто и предположить не мог — Рукосил в последнюю очередь! — что за разборку каменной преграды возьмется не знающий препятствий болван.
Был ли он добросовестно глуп или предательски умен, если не дал себе труда усомниться в Золотинкиной ребяческой болтовне? Праздный вопрос после того, как болван, не выказывая колебаний, с неизменной размеренностью, которая склоняла наблюдателя скорее в пользу добросовестной глупости, чем предательского ума, принялся, примериваясь, ощупывать кладку.
— У тебя за спиной, возьми, что надо, — подсказала Золотинка. — Все, чтобы крошить камень. Разделай сначала швы.
За кроватью между низенькой, неизвестно куда ведущей дверцей и покрытой стеганным бархатом лавкой угнездилась мраморная кадка, плотно заставленная оружием: мечи всех видов и размеров, прямые и кривые, обоюдоострые и палаши, копья, украшенные султанами и без, секиры на великанову руку, целый подлесок дротиков и стрел. Весь этот железный букет Порывай поднял вместе с кадкой — тяжесть, от которой заскрипели под медными ступнями плитки пола — и ухнул подле стены с книгами.
Под обрывистый грохот гулом раскатившихся ударов Золотинка вернулась к оконцу, где в немом столбняке взирал на площадь Дракула.
Верхний двор кишел голой нечистью, едулопы скакали, как шкварки на сковородке, тявкали, шипели и остервенело лезли на приступ дверей и окон, которые защищали люди. Лезли и вдруг, без видимой причины утратив боевой пыл, отходили прочь, теряясь в беспорядочном стаде. Повторный, более внимательный взгляд открывал в этом скопище недоделанных выродков примечательную нехватку голов и верхних конечностей. Скоро Золотинка сообразила естественную причину такого положения дел.
Там, где возле глухой стены амбара толклись клубком едулопы, люди держали размочаленную дверь изнутри — не получалось ни закрыть ее, ни открыть. Едулопы лезли в широкий раствор, напирая друг на друга, застревали, корчились, обливаясь бурой кровью. Их обросшие редкой шерстью тела громоздились затором и, когда невозможно было уже пробиться поверх сраженных собратьев, едулопы оттаскивали мертвых сородичей и бросали под ноги, как падаль, — новая волна нечисти устремлялась под топоры и мечи.
А забрызганные тиной мертвяки дергались, из чудовищного месива выворачивались и выползали уцелевшие члены. Дохлые едулопы распадались на части, чтобы попытать доли в иных сочетаниях. И конечно же, этим, вторичным тварям не хватало порубленных и уже не годных в дело голов и плеч. Они обходились без этого, довольствуясь по большей частью парой крепких ног и волосатым задом, еще одной ногой на месте шеи и разбросанными без порядка ушами, глазами — всем, что вывалилось из разбитой башки.
Немногие едулопы орудовали секирой или дрекольем, но для этого уж точно нужна была голова. Кое-кто прикрывался щитом (тоже не без головы!) или напялил помятый шлем. Вооружившиеся уроды при своей дикой силе представляли уже двойную и тройную опасность. Удачным ударом меча однорукий едулоп разрубал дубовую дверь наискось до половины. Никакой щит не мог бы устоять перед сокрушающими ударами, если бы в следующее мгновение широко махающий выродок не задевал мечом каменной притолоки и каленое железо не разлеталось вдребезги.
Оставалось удивляться, как только Рукосил не озаботился, поднимая тучи едулопов, припасти для них достаточно мечей и секир? Участь людей решилась бы тогда в считанные доли часа.
А пока… Золотинка поняла вдруг, что они жрут.
Мертвечину. Раздирают лапами трупы людей, вгрызаются в падаль мордами, лезут в кишки падших лошадей. Жующие пасти их лоснились жиром.
Подмывающая дурнота заставила Золотинку зажать рот. Дракула шевельнул побелевшими губами. Опасаясь приступа рвоты, Золотинка отвела взгляд на небо: сыпался поределый мусор. Тучи как будто бы поднялись и посветлели. Запоздалые едулопы кружились, опускаясь на горы, на вспаханные градом склоны… Посев этот был обилен.
Закоченев чувствами, Золотинка едва воспринимала ужасающий грохот рушившихся за спиной камней и даже падение всей стены не произвело на нее впечатления. Тишина заставила оглянуться. Порывай стоял, опустив руки, — болван болваном. На полу высились неровные стопы книг, в груде битого камня валялись ломаные мечи и секиры. Завеса пыли заволокла покой, седина покрывала книги и стол, плечи и скошенную голову Порывая.
Золотинка чихнула.
Порывай извлек из-под камня всю бумагу, которую только смог найти. Бумаги хватало с избытком. Тем более, что немалый запас ее имелся и прежде — целая стопка на столе. Не было уже никаких причин задерживать ответ. Золотинка черкнула коротенькую, бессмысленную записку: «Пока терплю. Юлий», и отправила ее с истуканом к Рукосилу.
Нисколько не озабоченный тем, какое применение будет найдено плодам его титанического труда, Порывай удалился.
— Проверьте двери и заприте получше, — сказала Золотинка, кидаясь к книгам. Она сдула налет известковой пыли и провела ладонью по глубоким бороздам узора, на ощупь постигая существо сокровенной мудрости. Нечто вроде суеверного страха удерживало ее, однако, от намерения заглянуть под покров, Золотинка отложила том и другой, пока не нашла поменьше и поскромнее с виду.
Памятная неудача с «Дополнениями» на корабле Рукосила сдерживала Золотинку. Но как давно это было! Три месяца назад несмышленая девочка стояла перед великой книгой, не зная, как подступиться к ничего не говорящим невеже листам… Да, было это, кажется, уж в другой жизни. Еще не зная наверное, Золотинка чувствовала, что все пережитое за три месяца дает ей право — не только надежду, но и право — и знать, и понимать сокровенное. Ничто не прошло даром, многое она испытала и значит…
Золотинка увидела письмена. Иные строки колебались, не складываясь в нечто отчетливое, местами страница зияла пропусками — то были недоступные Золотинке понятия, но, в общем, все это можно было уже читать!
— Дракула! — воскликнула она, озираясь; не глядя, стащила с головы косынку и уронила на пол. — Я… Все в порядке!
Вряд ли он понял ее радость, да Золотинка, честно говоря, не имела времени дожидаться ответа. Лихорадочное любопытство заставляло ее листать книгу только для того, чтобы убедиться, что письмена не исчезают! Что книга открыта ей вдоль и поперек, пусть не во всех частностях, не до конца!
И знаменательное везение! Она держала в руках указатель к полному изводу «Дополнений». Счастливое начало заставило Золотинку отказаться от мысли перетащить книги на стол и разобрать их. Сразу же взгромоздилась она на стопку томов, как на сидение, и поерзала в бессознательном побуждении утвердиться, умять под себя все книжное мироздание и не выпустить. Безмерность открывшегося ей мира, звездная россыпь понятий холодила грудь, заставляла трепетать сердце.
Как ни спешила Золотинка, она, однако, не могла справиться с соблазном задержаться без надобности там и здесь, чтобы вдохнуть чувственный аромат слова, уже набухшего своим скрытым значением, как семя, готовое произвести из себя и росток, и листья, и могучее с раскидистой вершиной дерево. Сияющая мудрость мира дразнила и заманивала ее в свои дебри.
Но Золотинка должна была остановиться и приняться за поиски слова «едулоп», нужно было искать отсылку к статье «едулопы». Она несколько раз перелистала указатель и принуждена была взяться за дело основательнее, недоверчиво возвращаясь на уже исхоженные глазами страницы…
Указатель к полному изводу «Дополнений» не знал такого понятия — едулопы.
Оно было ему не знакомо.
С почтительным удивлением, которое внушала ей книжная премудрость, Золотинка вынуждена была осознать после новых проверок и перепроверок, что едулопы в силу своей низменной природы, вероятно, остались вне поля зрения такого выдающего свода знаний, как полный извод «Дополнений».
То был немалый удар по Золотинкиной вере в «Дополнения». Опять она подхватилась листать… Указатель не содержал понятий «лопы еды», «лопающие еду», «лопоеды». Ничего не нашлось и на слово «недозрелый». А «зеленый» оказался горошек. Соответствующая сноска отсылала вдумчивого читателя ко второму тому «Польских дополнений», страница двести двадцать седьмая, третья строка снизу.
— Дракула, — сказала Золотинка, обнаружив, что дворецкий, опершись о стол, полистывает полупустые страницы. — Ничего не выходит, Дракула! — пожаловалась Золотинка. — Едулопов зуб в руке Юлия, как он выдержит? Сколько можно терпеть? А я во веки веков не справлюсь, все бесполезно — я утону в этой книжной премудрости! Утону! — первый восторг ее сменился испугом.
Дракула покивал в смысле полного согласия со всеми Золотинкиными соображениями, в ответ на что она отложила прочь обманувший ее указатель и приняла на колени невозможно тяжелый и древний, судя по затертому переплету, том. Кособокая стопка книг под ней дрогнула, Золотинка поправила ее нетерпеливым движением тела и раскрыла фолиант.
Только что она скользила глазами по непроницаемой буквенной ряби и вдруг, непонятно как, прошла сквозь письмена, как сквозь утратившую жесткость решетку, и провалилась внутрь внезапно ставшего ей внятным смысла и чувства.

Все раздалось, раздвинулось, пространство утратило зрительные границы и вместе с ними естественную незыблемость, возмещая, однако, все потерянное, ускользающее из-под ног необыкновенной легкостью света и тени, теплыми токами воздуха, переливами ароматов. Неверная попытка удержать свое прежнее, собственное я, ощущение твердого сидения под собой, тяжесть книги на коленях, напряжение взгляда — все те мышечные, обязательные, хотя и не осознанные ощущения, которые делали Золотинку частью действительности, — эта слабая попытка удержаться, падая, походила на безвольную, заранее проигранную борьбу с мягко обнимающим сном.
Золотинка исчезла. Потерялись понятия, самые названия вещей — не осталось слов. То, что она ощущала, не состояло из слов и понятий, окружающий мир был нераздельным, переливающимся из одного в другое впечатлением, которое, не имея вносящих порядок названий, не удерживалось в памяти. Золотинка — то, что сталось теперь с Золотинкой, — не слышала и не воспринимала мерного жужжания, которое издавала она в полете. Пространство вокруг нее слагалось из противопоставлений светлых и темных пятен, из пронизанных солнцем цветовых далей; все это не имело пределов, а выплывало из смутной дымки по мере полета и растворялось в мареве клубящегося света. Но шум запахов, их несмолкающий беспокойный гомон, разноголосица ароматов давала ей исчерпывающее представление обо всем, что находилось впереди, что оставалось сзади, со всех сторон многомерного пространства. Сладостные дуновения и темные завихрения угроз давали понятие о протяженности и глубине, тогда как свет и тени, краски не позволяли проникнуть дальше поверхности предметов. Запах шиповника и был весь куст во всем его важном и сложном значении, в то время как зрительный его образ, цветы и листья, не имел глубины. Зрительно куст распадался на отдельные, почти не имеющие между собой связи частности: яркая подсолнечная зелень на подлете была совсем не то, что глухомань ветвей, влажный сумрак у подножия куста… Она опустилась в глубокую чашу лепестков, которые поднимались вокруг белоснежными мясистыми склонами, целиком, ничего иного не ощущая и не сознавая, окунулась в дурманящий сладостный дух, и сразу же…
Сверзилась на пол, еще в пчелином своем естестве ощущая, как заскользили под ней небрежно сложенные книги, — грохнулась. Дико озиралась она, ошеломленная нагромождением грубых поверхностей, бессмысленным узором резьбы, покрывавшей основание стола, и чрезмерной правильностью сложенного квадратами потолка.
— Вы не ушиблись? — спросил бородатый старик с печальными глазами и хищным носом… Полуседые волосы до плеч пышно обрамляли худое лицо… Дракулы. Вот кто это был!
Золотинка пришла в себя. Повесть пчелиной жизни, заключенная в безобразно толстой, смятой страницами книге, перевернувшись вверх, валялась на полу.
И больше того вспомнила Золотинка: встал в памяти Юлий и Рукосил, едулопы… все, что занимало ее в страстной человеческой жизни, все то, что бесследно изгладилось из сознания, когда она провалилась сквозь зыбкую решетку букв. Взошло на ум нехорошее подозрение: оттуда куда вошла она с такой беспечностью, можно не возвратиться. Не вернуться совсем. Счастливый случай — своевременное падение на пол спасло рассудок и обратило к действительной злобе дня. Обмазанная медом ловушка ожидала ее на первой же случайно раскрытой странице книги, в первой же случайно подвернувшейся строке. Сколько таких страниц и строк в сорока томах «Дополнений»?
Примостившись на краю стола, Дракула полистывал книгу.
— Дракула, — Золотинка поднялась с пола. — Где вы были? Где вы все это время были, когда я… Что вы делали?
— Читал, царевна-принцесса.
— Много прочли?
— По правде говоря, немного. Почти ничего.
— А где вы сами находились?
— Здесь. — Он был терпелив, но осторожен в ответах.
— Вы не провалились?
— Я, видите ли, — хмыкнул Дракула, — позакрывал двери. На ключ. И смежные комнаты посмотрел. И вот тоже, — указал пальцем. Разбитое окно во двор Дракула задвинул высокой посудной горкой. — Провалиться никуда не возможно. И снаружи к нам никто не провалится. Будьте покойны.
— Но вы что-то читали? Вы уверены, что читали?
— Все какая-то белиберда и невнятица. Через пень-колоду.
— Ладно, — сказала Золотинка. — Дайте то, что читали, а это… что у меня, лучше и не смотрите.
Он бросил на опрокинутый том внимательный, но ничего не выражающий взгляд.
На этот раз Золотинка уселась за стол и нарочно предупредила Дракулу: если зачитаюсь, толкните в плечо. Дворецкий, может быть, и не все понял, но донимать вопросами Золотинку не стал и только кивнул.
Золотинка опасливо заскользила по строкам, убеждая себя не забываться, ни на мгновение не расставаться со своим подлинным я. Это главное. Порука против гибельного забвения.
Это главное, о котором она не позволяла себе забывать, ясное самосознание, мешало ей вникнуть в значение тесно составленных букв. И пока она помнила это главное, решетка букв держала ее своей непроницаемой, но зыбкой поверхностью. Вроде того, как бережно и вкрадчиво человек вступает на тонкий лед, продвигается все дальше, почти не отрывая ног, крошечными шажками, а там и здесь, перекатываясь по ледяному полю, что-то потрескивает…

И вдруг Золотинка очутилась в воде с головой. Она не охнула и только потому не захлебнулась, что по врожденному навыку ныряльщицы сдержала дыхание, отказавшись от суетливых движений. Грудь стиснулась, зажатая внезапно и сильно, мгновения хватило Золотинке, чтобы уяснить себе на какой нешуточной глубине она оказалась — саженей пять. Темно-зеленую толщу воды едва разжижал свет. Дыхания не было, озабоченная только спасением, сильным толчком рук Золотинка послала себя вверх и начала подниматься, выгребая из темноты, из холодной темной глубины к глубинам светлеющим, все более ярким и солнечным, где косяками ходила рыбешка. Облипшее тяжелое платье задерживало подъем, но Золотинка не позволяла себе пугаться — испуг отнимал дыхание, которое и без того кончалось, от нехватки воздуха она чувствовала где-то у переносицы нарастающую боль.
С трудно бьющимся сердцем Золотинка пробила снизу искрящуюся, переливчатую поверхность и выскочила в пологую волну. Судорожно разевая рот, отплевываясь соленой влагой, она увидела сразу во все стороны, сколько можно было охватить взором с гребня невысокой волны, залитый расплавленным солнцем окоем. Пустыня вод. Ни берега, ни паруса. Теперь Золотинка вспомнила, что там, на холодной глубине, где она очутилась, когда впала в книгу, нельзя было обнаружить даже признаков дна.
— Вот те раз! — растерянно пробормотала она, начиная постигать занимательные стороны своего положения.
В открытом море в намокшем, стесняющем платье.
— Вот те раз, — повторила Золотинка, глубоко озадаченная. И приметила скользящий поодаль гребень акулы. — Вот те два, — сказала она, меняясь в лице.
Тут кстати Золотинка сообразила, что находится в книге. Все, что видит и чувствует: тяжесть увлекающего в пучину платья, вкус соли на губах, жар солнца, плеск воды под рукой — все это как бы не существует… Однако невозможно было понять как. Если не существует, то как именно и в чем выражается недействительность совершенно явного, поражающего чувства мира? Можно ли утонуть в воображаемом море и очутиться в пасти условно существующей акула? Будет ли ужасная, но воображаемая смерть Золотинки действительным несуществованием?
Надо свалиться со стула и тем самым вернуться в комнату, подумала Золотинка — ленивое скольжение акулы внушало ей сильнейшее беспокойство. И она принялась барахтаться, полагая, что ее нынешние бултыхания станут каким-то образом передаваться той Золотинке, что сидит за книгой на стуле и читает. Нужно было спихнуть саму себя со стула, чтобы пробудиться от слишком уж явственного кошмара.
Ничего подобного! Никакие телодвижения, подныры в прозрачную зеленую глубину, переворачивание через голову, никакие самые изворотливые упражнения ничего не меняли в поразительно ярких ощущениях и чувствах: вода, блеск солнца и — невозможно обманываться! — скольжение акульего плавника.
В заштилевших водах хищно скользил гребешок акулы.
…Хотелось бы знать, как скоро Дракула сообразит толкнуть меня в плечо? Эти проклятые тряпки, которые не возможно ни одеть, ни снять без целой толпы служанок, вконец меня доконают, где ты найдешь в открытом море хотя бы одну порядочно плавающую служанку? — думала Золотинка, пытаясь настроить себя на смешливый лад — неважно это у нее получалось. С лица отхлынула кровь. Великий Род и Рожаницы! Где там Дракула?! Что стоит ему толкнуть в плечо?! В самом деле… Хоть кричи!
Ощупывая пояс, Золотинка нашла Лепелев нож в ножнах, небольшой остро заточенный кинжальчик, и это приободрило ее больше призрачной надежды на вмешательство Дракулы. Тотчас же, опустив ноги вглубь и слегка ими пошевеливая, она оттянула ткань как можно дальше и принялась обрезать подол. По настоящему резать следовало у самого пояса, но Золотинка боялась оцарапаться — любая незначительная ранка означала верную смерть, потому что распущенная в воде кровь неминуемо приманит акулу и, может, не одну. Однажды Золотинка видела, как тесно, что твои свиньи, толкутся акулы вокруг освежеванной туши, от свирепой жадности выталкивая ее из воды вон стоймя… Чтобы не оцарапаться, она резала натянутую ткань вкруговую на две ладони от пояса, с запасом, только чтобы освободить ноги. И несмотря на неловкость орудовать у себя за спиной на плаву, несмотря на сжимающий сердце страх, побуждающий торопиться, удалила подол ровно, так что получилось нечто вроде невозможно короткой юбочки. Волнующийся пласт ткани пропустила по ногам — сминаясь и складываясь, как плоская водоросль, подол неспешно пучился и уходил вниз.
Озирая ослепительную поверхность моря, Золотинка не видела больше плавника. Она легла на волну лицом в воду — нельзя было исключить, что акула заходит из глубины. Но изумрудный полусвет под волной оставался покоен, не всколебнулась стремительная тень. На темной руке под водой, на лезвии ножа медленно свивались и развивались солнечные жгуты…
По прошествии доброй доли часа, исполненной самого тягостного ожидания, Золотинка расслабилась, поверив, наконец, что от одной напасти избавилась, спрятала нож и перевернулась.
С исчезновением акулы море обратилось в подлинную пустыню. Теперь уж Золотинка осталась одна, безнадежно одна. Погружаясь, она не видела рыб, поднимая глаза, не могла различить на выжженном небосводе даже следов облачка; пуст и безжизнен оставался окоем, повсюду утомительно гладкий и правильный. Опустилась полная, невозможная на суше тишина, не нарушаемая даже всплеском. Иногда Золотинка принималась бултыхаться и фыркать только для того, чтобы оживить мертвящее спокойствие моря.
Здесь не было даже эха.
Большей частью она лежала на спине, прислушиваясь и чего-то ожидая. Тоскливая мысль сжимала сердце. Она придумала себе занятие, стащила башмаки, а после некоторого размышления и чулки. Башмаки сразу пошли вглубь, а чулки, сложившись, как диковинные черви, тихо меняясь, стояли рядом с ней в зеленой толще воды, она видела их, когда окунула горящее лицо в волну, все дальше и дальше от себя.
Ни малейший ветерок не морщил дышащую гладь моря. Солнце пронизывало верхний слой вод искрящимся изумрудным сиянием, солнце преследовало Золотинку и под волной, погружаясь, она видела все тот же блеск. Отвыкшая от солнца кожа горела, некуда было спрятаться. Солнце — совершенно правильный, изливающий из себя жар круг — стояло высоко, но невозможно было сказать, который теперь час и миновал ли полдень. Нельзя было приглядеть никаких примет, не было тени, чтобы определить перемещение светила. Оно стояло. Высоко. Прямо в середке неба, как вбитое. Так высоко солнце не поднималось в Колобжеге даже в середине лета, в изоке месяце. Имея представление о мореходстве, Золотинка сообразила, что оказалась в низких широтах. Может статься, в том самом беспредельном океане, что простирается за границы обитаемых морей и земель.
Безмерность водной пустыни и собственное ничтожество перед лицом безмерности угнетали Золотинку. Противная дрожь пронизывала ее, она чувствовала невыразимую потребность стряхнуть с себя этот ужас немедленно, сейчас же… Загнанное внутрь напряжение прорвалось криком:
— А-а-а! — пустой вопль в пустоту неба.
Бессильный голос терялся на ленивом просторе моря. И некого было стесняться — хоть кричи, хоть плачь.
В поднебесье, распластав узкие белые крылья, парили две птицы, они не изменили полета.
— Дракула! — взывала Золотинка по все легкие. — Толкните меня в плечо! Чего же вы ждете, Дракула, я нарочно вас просила!
И после недолгой передышки снова:
— Юлий! Я тут застряла. Ничего не поделаешь! Совсем худо!
Юлий не отзывался, как не отзывался и Дракула.
— Поплева! — подняла она голос. — Милый мой, родной! Никого у меня не осталось, кроме тебя! Где ты? Где твоя лодка? Поплева, милый! Тучка! Прости, Тучка!.. Где вы все? Мамочка, где ты моя? — И закончила, как прозрела, с ощущением ужаса: — Ты утонула.
Крики исчерпали Золотинку, в обессиленную душу стало возвращаться иное. Она задумалась о смерти. Покачиваясь на спине с раскинутыми руками, разведя ноги, с горящим лицом вверх, она охватила сознанием чудовищную бездну моря. Прежде ей никогда не приходилось пугаться глубины, как-то вот не брала в голову… Через несколько суток, если раньше того не случится бури, измучившись жаждой, она утонет. Захлебнется еще живая. Потеряв силы и самообладание, утратив последнюю возможность сопротивляться слабости, в изнеможении — вода хлынет в рот и в нос… Дикое, судорожное усилие: нет!
Страстное воображение завладело Золотинкой, закаменев душой, она пережила смерть въяве, пережила каждое мгновение до самого последнего, окончательно неуловимого, кратчайшего.
Мертвая, вниз головой, с безобразно разинутым ртом, распущенными руками станет она погружаться, о том не зная… Медленно меркнет свет, давит холодная вода. Наверное, у нее лопнут глаза — там, внизу, несказанная тяжесть. Но она не будет знать, не будет знать ничего — вот это невозможно постичь… Мягко-мягко, неопределенно провиснув, опустится тело на заглаженные, похожие на застывшие волны гряды ила. От касания бесшумно вздымется чернильная взвесь…
Была она когда-то стойкая и славная девушка.
И очень хорошо это теперь поняла…
Золотинка стала обследовать все, чем располагает, ибо нужно было как-то устраиваться.
У нее было обрезанное до размеров куртки платье, и хорошо, что она это оставила — под солнцем.
Потом нож — вообще нужная штука.
Пояс и сумка — тоже пусть будут.
Затем хотенчик — кусок дерева на воде не помешает.
И еще, да! Перстень Рукосила на правой руке. Целое богатство! В открытом море без волшебного камня ее положение было бы совсем отчаянное. Ночью можно будет посветить, если покажется уж очень страшно. Страх это такая вещь, с какой лучше не связываться надолго.
И напоследок оловянное колечко, подарок Буяна.
Золотинка обвешена волшебными вещами, как новогодняя елка игрушками, — можно ли жаловаться?
И вот Золотинка лежит на теплой волне, ощущая всей кожей лица и ног жар солнца.
А ведь могла бы попасть акуле в зубы! Разве не счастье лежать в теплой воде, лениво поводя ногами?.. И не так уж хочется пить, чтобы этого совершенно нельзя было терпеть.
Просто скучно.
И теснится сердце.
Через сутки она потеряет силы настолько, что не сможет ничего предпринять, даже и в том случае, если длительные и сосредоточенные размышления наведут ее на что-нибудь путное.
Она сняла волшебный перстень, а когда повертела его перед глазами нашла способ отщелкнуть плоский камень, он отошел вверх, как крышка ларчика. И там, в ларчике, лежали загадочные жемчужины. Четыре штуки. Их нужно было придержать пальцем, чтобы вода не смыла. Если проглотить одну, Золотинка взорвется. Или взлетит на воздух, как праздничная ракета. Что, может быть, и веселее, чем тонуть. Посмотрим. Задумчиво защелкнула камень и вернула перстень на палец.
Никакого применения нельзя было измыслить для оловянного колечка пигаликов. Если перышко-письмецо найдет ее по этому колечку, то через месяц, не раньше, и уж конечно, будет искать ее на дне морском. Как глубоко сможет проникнуть перышко?
А вот хотенчик… Шальная мысль заставила Золотинку хмыкнуть. Куда поведет ее рогулька в совершенной пустыне?
Трезво подумав, Золотинка восстановила петлю на оборванном, измочаленном хвосте хотенчика и взяла узел в зубы. С этими предосторожностями, перевернувшись животом вниз, она пустила рогульку…
Которая погрузилась в воду, неопределенно пошевеливаясь.
Не торопится… Вот, рогулька учуяла, выбрала направление и двинулась достаточно медленно, чтобы Золотинка успевала за ней плыть.
Но если она намеревается показать мне ближайший берег, надеюсь, островок окажется не далее пятидесяти верст, с натужным ехидством подумала Золотинка, возбуждаясь, однако, неясной, дикой надеждой.
Плыли они недолго. Золотинка не успела особенно устать, когда палочка вильнула развилкой и пошла вглубь.
Вглубь!
Золотинка оттащила хотенчик назад и вынырнула, чтобы сообразить, как же это все надо понимать? Погружение в бездну? Смерть?
Воображение помогло ей решить загадку. Мысленно уходя вслед за хотенчиком в давящую, темную уже глубину, она осознала себя в пяти саженях под поверхностью моря… Там именно, где она занырнула сюда из книги.
Вот!
Значит, вернуться в книгу и к безопасности, к спасительной тверди можно через то самое место, сквозь которое она первоначально сюда попала — перевалилась! Это место связывает между собой два раздельных мира! И никакой оставшейся в замке за книгой Золотинки нет. Вероятно, нет. Одна Золотинка, и для нее один мир, тот что печет солнцем. Золотинка здесь, а не там. Здесь. Нужно нырнуть в глубину, туда где она первоначально очутилась, и в попятном движении затиснуться в книгу, а через книгу на стул в комнату Рукосила. Золотинка хорошо знала, как трудно отыскать что-нибудь под водой, если не имеешь признаков дна. Разыскать где-то что-то, неизвестно на что похожее, глубоко, очень глубоко… даже при том условии, что ветер, течение и беспорядочные бултыхания не отнесли тебя слишком далеко — об этом нечего и думать.
Только хотенчик знает. И вот — ведет.
Золотинка набрала воздуху, сомкнула губы на поводке хотенчика и нырнула. Рогулька тянула ее отвесно вниз, помогая движению; сильными толчками Золотинка смыкала руки вдоль тела, гибко извиваясь, и оставляла свет, все дальше погружаясь в густой давящий мрак. На глубине, знала Золотинка, потребность в воздухе меньше; когда сильно сдавит грудь, дышать как будто уже и не надо, можно просидеть долго. Совсем другое дело — на глубине, поэтому она не очень беспокоилась, что воздуху нет и сознание помрачается; в таком состоянии, вполне владея собой, можно собирать по песку жемчужницы.
Отвесно, хотя и неровно шедшая рогулька вильнула, что Золотинка почувствовала по натяжению поводка, она незамедлительно повернула и тотчас толкнулась обо что-то плечами, руки попали в пустоту, сильно ударивший поток швырнул ее боком и ногами вперед, на спину. Не соображая, что делает, Золотинка хватилась и сомкнула за собой книгу — ударившись спиной о залитый стол, очутилась она в воде на полу.
Все в комнате Рукосила бурлило выше колен водой, в пене поднялся мусор. Хлестнувший из книги водопад посшибал с постели покрывала и подушки, расплывшись по комнате, они садились теперь на мели. Словно туча медуз, плавала смытая со стола бумага.
Золотинка перехватила рогульку и, поднявшись, спрятала ее под клапан. Ноги у Золотинки были голые, обгоревшие на солнце. Из захлопнутой мокрой книги торчал зажатый между страницами кончик водоросли.
Откинув голову на спинку кресла, Дракула похрапывал и недовольно морщился, поджимая промокшие ноги. Однако ему удавалось сохранять достаточно самообладания, чтобы не размыкать глаз.
Обширный покой со всеми его закоулками превратился в разливанное море, вода уходила под двери, но спадала медленно. Прежде всего надо было спасать книги.
Не трогая Дракулу, который подобрал ноги в кресло и тем удовлетворился, так и не проснувшись, Золотинка по колено в воде добрела до выхода и провернула торчащий в скважине ключ. Потоп все равно уже нельзя было скрыть, остерегайся или нет, и однако, Золотинка пыталась удержать дверь, что оказалось не просто — море хлынуло. Бурливая волна захлестнула приемный покой с лавками и стульями вдоль стен и крутила далее по длинному, застланному ковром коридору.
Вода привольно журчала, растекаясь, когда слуха Золотинки коснулся голос. Плаксивый голосок слышался где-то близко, в одном из смежных помещений… и вдруг — пронзительно заверещал. Человек этот не мог не замечать наводнения, он должен был в изумлении смолкнуть, а он кричал.
— Ой-ой! Не надо, да больно же, говорю! — причитал человек, жалобно подвывая. И если первое побуждение Золотинки было перекрыть поток дверью и запереться, теперь она ступила по течению, оставив за собой безмятежно дремлющего на островке Дракулу.
В завешенном шпалерами коридоре надрывные вопли достигли терзающей слух отчетливости. Спавшая вода нашла себе выход в последней по счету двери, следующей за двумя запертыми, и здесь разносился голос. Ступая по залитому ковру, Золотинка осторожно глянула. Взору ее предстала площадка винтовой лестницы, последняя вода струилась по уходившим спиралью вниз ступеням, и тут же, сейчас пониже каменной ограды, заходился в крике немощный, севший до писка голосок. А прямо на Золотинку глядела испуганными глазами прильнувшая к осевому столбу статуя. Выпятив гладкий живот с достоверно прорезанным пупком, беломраморная женщина тщилась прикрыть грудь ворохом рассыпавшихся цветов, тогда как другая рука пыталась удержать скользнувшее с бедер покрывало. Лицо красавицы исказилось смятением.
— Пусти меня, что же ты… ой! зачем?! вот хозяин утрет морду, узнаешь пакость такая… — Следующая потоком мольба перемежалась угрозами и сиплыми, едва слышными, несмотря на страстную муку воплями. Золотинка ступила через порог, когда утробное урчание, столь знакомое тявканье указали ей на второго участника стычки… Нащупав рукой ножик, она сделала все же последние шаги и показала из-за мраморного плеча перепуганной красавицы широко открытый глаз.
На косых ступеньках завернутой налево лестницы едулоп — поросший шерстью голый балбес — терзал хлипкого в лапах чудовища человечка. Тонкие, торчком усики его беспомощно трепыхали, шляпа свалилась, поскольку едулоп, ухватив несчастного за ногу, потряхивал его вниз головой. Золотинка узнала человека, она видела его когда-то здесь же, в сенях у Рукосила, розовощекий молодчик назвал ее тогда цыпочкой… Едулоп держал Острые Усики повыше лодыжки и за плечо, и так распявши, вертел, словно подыскивая применение. Временами он несколько потягивал несчастного, как бы проверяя его в длину, от темени до пят. Острые Усики извивались, мотали ногой и не переставали лепетать, используя каждый вздох.
Огромный голый балбес на корявых ногах разной длины и толщины терзал человека с тупым упорством недоумка, которому посчастливилось поймать в горсть муху. Надрывное жужжание насекомого являло собой род очарования, от которого едулоп не мог освободиться и потому медлил, остерегался причинять жертве увечья, смутно подозревая связь между силой жужжания и сохранностью членов. Низко, без признаков шеи посаженная голова едулопа, безобразная по своим общим очертаниям: узкая макушка и широкое основание, отличалась еще и полным отсутствием ушей.
Едулоп едва ли что слышал.
Вглядываясь в трепетание быстро шлепающих губ, он низко склонялся над серым, искаженным лицом Острых Усиков.
— Служить и служить, не сметь! Хозяин слово скажет, хозяин твой, мой! господин-властитель! нельзя! — Торопливый лепет Острых Усиков нарушался воплями, и тогда едулоп несколько ослаблял хватку или встряхивал несчастного, полагая таким образом произвести в нем безостановочное мелькание губ. Что, как правило, и удавалось: Острые Усики верещали в любом положении, даже вниз головой.
— Ты едулоп, не смеешь ты, нет, только чуточку о-о-о! — чуточку баловаться, служим, как прикажет, чуточку одурел едулоп, хозяин лежит, не встать, присмотреть, едулопочка чуточка без присмотрочка а-а-а! Пусти, сволочь! — взревел человек, не в силах выносить мучений, и тут же опять залепетал, сдерживаясь изо всех сил: — Хозяин велел пошел, едулоп пошел, ну больно же, больно, больно! за книгами я иду, хозяин сердится, ну хватит же…
Вывернутые лицом вверх Острые Усики обнаружили Золотинку, они запнулись, тщетно пытаясь сообразить, что эта цыпочка делает тут рядом с едулопочкой… Заминка оказалась, однако, роковой. Едулоп устал ждать и одним движение лапы свернул голову вместе с усиками — раздался омерзительный хруст шейных позвонков. Глаза чудовищно выкатились, из разинутого рта выпал язык и лицо — жуткая образина.
Захваченная ужасом, Золотинка окаменела. Раздалось жадное сопение и чавканье, едулоп разрывал живое мясо руками.
Себя не помня Золотинка очутилась в библиотеке, трясущимися руками заперла замок на два оборота, потом подхватила опрокинутый стул и заложила дверные ручки.
Дракула, запрокинув голову, безмятежно отсутствовал.
Воды оставалось едва по щиколотку, до уровня порогов. Вода стояла, и теперь уж непросто было бы отыскать истоки. Наверное, едулоп посообразительней что и смекнул бы — по листам размокшей бумаги, что осела на пути потока, но… но быстрого нападения можно было не ждать.
Потревоженный Золотинкой, Дракула сокрушенно вздохнул, а потом уж приподнял веки. Едва осмыслившийся взгляд его уперся в пару стройных девичьих ног, спереди необыкновенно розовых… И это было такое разительное впечатление, что ни очевидные следы потопа, ни лихорадочный Золотинкин шепоток, ничто уже не могло вернуть Дракуле разумение и внушить мужество. Блуждающий взор его пугливо возвращался к обгорелым ногам девушки и тут же в смятении убегал, напрасно Золотинка пыталась привлечь внимание дворецкого к жутким подробностям гибели Рукосилова послужильца. Глубокие нравственные сомнения, которые вызывал у дворецкого вид неприлично укороченного платья, из-под которого выглядывали трусики, мешали ему сосредоточиться и уяснить положение дел. Золотинка вынуждена была повторяться и вдалбливать одно и то же по нескольку раз. Что Острые Усики были посланы сюда за книгами. И теперь к хозяину не вернутся, потому что их слопали по дороге. И что это те самые Усики, которые считают Золотинку цыпкой. И что теперь, когда Усиков нет, можно ожидать чего-нибудь и похуже. Что лакомый до человечины едулоп мается где-то под дверью и что втемяшится в его переполненную забродившей тиной башку невозможно и вообразить. Что спать нельзя. Не время спать! Можно во сне утонуть! И чем тонуть, лучше бы выбрать себе по руке меч да стать у двери. И что пусть Дракула пеняет на себя, если еще раз заснет.
— Где это вы так мм… простите, царевна, ободрались? — промямлил, наконец, Дракула, поводя мутными глазами.
— На солнце! В низких широтах! — огрызнулась Золотинка.
— Вам не холодно мм… простите, без юбки?
— Меня трясет!
Она подняла разбухший от влаги том и так шмякнула его на стол, что хлюпнуло и разлетелись брызги.
— Соберите книги, чтоб не мокли, — кинула она Дракуле.
Покоробились вложенные друг в друга волнами страницы, но чернила и краски нисколько не пострадали, они как будто бы стали ярче. Прежнюю книгу Золотинка отодвинула, опасаясь даже задеть зажатый между страницами хвост водоросли. Но и в новую книгу, это был третий том «Общих дополнений», не решалась погружаться, отвела взгляд, стиснув сплетенные пальцы.
Потом, не шевельнувшись, она выпалила нечто невразумительное, да так сердито, что честный Дракула почел своим долгом переспросить. Золотинка не ответила и после молчания внезапно соскочила со стула, чудом его не опрокинув. Стремительное внимание ее привлек брошенный на залитом полу указатель. Лихорадочно полистав книжицу, она нашла слово «истина», отыскала десятый том «Дополнений» и статью, занимавшую добрую долю тома. Возвращаясь за стол, она пробормотала знаменательные, навсегда оставшиеся для Дракулы загадкой слова:
— Провалиться, так с треском!
И с этим провалилась. То есть исчезла.
Оставив после себя раскрытый том и внезапно осиротевшего Дракулу, который принял эту новую превратность со стоической покорностью.

Прободение в статью не было сопряжено для Золотинки ни с каким заметным усилием — сказывался опыт обращения с волшебными книгами. Едва поймала она глазами заглавие статьи «истина», как очутилась в кромешной тьме.
Тьма эта отличалась от всякой другой существенными особенностями. Во-первых, несмотря на полнейший, непроницаемый мрак, Золотинка отлично видела свои обгоревшие на солнце ноги. Видела плечи, живот, растопыренную для пробы пятерню. Тело ее было равномерно и сильно освещено, хотя самый источник света не поддавался определению. Во-вторых, Золотинка ни на чем не стояла, то есть не имела под ногами опоры. Но это не значит, что она висела или парила — все эти состояния были бы связаны с напряжением мышц, сопротивлением среды, а Золотинка просто… пребывала. Обреталась во тьме. Не чувствуя ни жары, ни холода. Вернее сказать, здесь было скорее тепло, чем холодно, после промозглых покоев замка Золотинка ощущала блаженный озноб, который испытывает закоченевший человек, согреваясь. Воздух был свеж и чист, хотя ни малейших токов его не ощущалось. Недоумевая относительно своего положения в пространстве, она попыталась сдвинуться, и опять — ничто не мешало ей шагать, как бы подниматься или даже спускаться, переворачиваться через голову, при той, однако, странности, что в полнейшем мгле не возможно было понять, действительно ли она движется, переворачивается или просто перебирает ногами на месте. Вокруг ничего не менялось.
— Вот так истина! — сказала Золотинка, совершенно не рассчитывая на то, что громогласному ее недоумению сыщется свидетель. — Это что, издевательство?
— Да что ты, малышка! Как можно! — раздался ласковый голос, мгновенно знакомый. Золотинка узнала его прежде, чем оглянулась.
И с щенячьим визгом кинулась навстречу Поплеве, который, шумно вздохнув, принял ее на широкую, как лемех плуга, грудь.
— Поплева! Поплева! Да ведь Поплева! — восклицала она, вдыхая запах смолы, махорки, ощупывая, перебирая, терзая, целуя, дергая за бороду и снова кидаясь обнимать со слезами и смехом. — Экое ты у меня дерево!
Поплева, натурально, Поплева — нечесаный, свирепо всклокоченный, краснорожий, добрый, в парусиновой рубахе и в штанах, босиком, как привык он разгуливать по палубе «Трех рюмок».
Но здесь под огромными его ступнями с отставленными врозь пальцами была тьма.
— Поплева, да ты ли это? — отстранилась Золотинка в недоумении и восторге.
— Как бы это сказать, малышка… — смутился он, трогая пальцами уголки глаз, — я, конечно, совершеннейший Поплева. И в то же время, как бы это выразиться… плод твоего воображения. К сожалению.
— Да? — протянула Золотинка, отступая на шаг.
Поплева, заметно задетый, вздохнул и прижал к груди убедительно растопыренную пятерню:
— Для полноты истины следует признать, что я вообще-то… как бы это половчее определить… вообще-то я учитель мудрости.
— Да? — хмыкнула Золотинка.
И тут раздался голос Тучки:
— А ты присядь, малышка! — Улыбаясь, Тучка подвинул ей небольшое, уютное облачко.
Она замерла, а Тучка, круглолицый, остриженный, как арбуз, призывно раскинул руки и сказал жалобно:
— А мне?
Замутившая первый порыв растерянность не укрылась от Тучки, он подался было и сам навстречу дочурке, но остановился, не зная куда девать широко, с замахом расставленные руки.
— Тучка, ты тоже не настоящий? — сказала Золотинка, не справившись с голосом, — и не естественно, и не беззаботно. — Ты убит?
Круглое лицо Тучки исказилось, он неровно задышал и поймал зубами непослушно заходившие губы.
— Прости, родной! — Золотинка сорвалась с места. Залегшее на пути облачко отскочило под ногой, невесомое и мягкое в столкновении. В объятиях Тучки Золотинка разрыдалась.
— Я тоже учитель му-му-удрости, — всхлипывая, промычал Тучка.
Они обнялись все втроем, все трое рыдая. Братья целовали дочку мокрыми губами в мокрые щеки, целовали плечи под непросохшей тканью, в уши целовали и за ушами, там где начинались корни золотых волос, целовали залитые слезами глаза, целовали руки.
— Видишь ли, малышка, — начал Тучка, пытаясь явить собой пример рассудительности, но продолжать не смог, отчаянно зашмыгал носом и остановился, чтобы достать из просторных синих штанин похожий на парус платок. Пока Тучка утирался, воздыхая, Поплева отвернулся, чутко отодвинувшись, и высморкался. Сильно сброшенная, сопля полетела в пространство, посверкивая, и скоро стала, как маленькая, едва приметная в черноте звездочка. Долго-долго она затухала, не теряясь совсем. — Видишь ли, малышка, — кое-как справившись с собой, продолжал Тучка. — Мы, собственно говоря, только проводники, только проводники. В виду неведомых берегов, где лот показывает тебе то две сажени, то двадцать, а прилив меняет течение, ты бросаешь якорь, чтобы дождаться отлива и принять на борт вожа. Без вожа не обойтись. Словом, мы проведем тебя изменчивыми путями истины.
— Но как долго? — спохватилась Золотинка.
— Ты можешь убрать паруса, оставив фок и марсели?
— Никак не могу задерживаться. Никак.
— Все же придется для начала взять к ветру и лечь в дрейф, — заметил Поплева, окончательно улаживая дела с носом: утихомиривая его и оглаживая. — Самый короткий переход по путям истины считается в два с половиной года. Пробег поболее — тридцать пять лет. Ну, а так, чтобы в основные гавани забежать, нигде не задерживаясь, так это сто пятнадцать лет будет. Только, кажется, ни один человек еще всех гаваней не обежал.
— Видишь ли, малышка, — продолжал Тучка, запихивая платок в штанину, — истина существует сама по себе…
— Истина существует! — поднял палец Поплева.
— …Но чтобы истину постичь, нужна вера. Вера в истину. Истина нуждается в вере.
— Воистину так! — подтвердил Поплева, выставляя тот же палец, черный от въевшейся по трещинкам смолы.
— Вера в истину! — продолжал Тучка. — Но вера без любви не уцелеет.
— Святая истина! — поддержал Поплева.
— Истина безмерна. Чтобы выдержать ее испепеляющий свет нужно укрепленное любовью сердце. Вот в чем дело. Теперь ты понимаешь?
— …Почему мы здесь? — завершил Поплева.
В голосе не слышалось торжества, скорее наоборот, странным образом неуверенность, он оглянулся на брата и тот прибавил, как бы извиняясь:
— Неважно кто.
— Совершенно неважно! Любовь в тебе. Любовь всегда в любящем, в том, кто любит.
— Неважно, кто поведет — это условность. Пусть это будет двадцатилетний мальчишка, который не умеет подвязать риф-штерта, — извини. Если только ты его истинно любишь, или кого другого, любишь вообще…
— Ты на кого намекаешь? — спросила Золотинка не без вызова.
— Не намекаю, а прямо имею его в виду.
Настало продолжительное молчание. С ними невозможно было лукавить. Ведь они были истиной!
И братья прекрасно понимали, что значит, это молчание. Они безошибочно верно, с чудодейственной проницательностью постигали тайные душевные движения Золотинки.
— Ты много хочешь, — заметил Поплева.
— Я много хочу, — подтвердила Золотинка.
— Значит, будешь несчастна.
— Это уж как придется. Я не гонюсь за счастьем.
— Тогда ты будешь счастлива.
Братья с готовностью оставили трудный разговор, как только перестала продолжать Золотинка. Она подтянула недалеко отлетевшее облачко и устроилась на нем, испытывая потребность создать хотя бы видимость опоры, разложить пространство на верх и низ. Возможно, именно с этого Род Вседержитель и начинал сотворение мира.
Оглядевшись по сторонам, она не увидела во тьме ничего нового. Даже слабая звездочка Поплевиной сопли, удаляясь в бесконечность, померкла. Братья не подгоняли Золотинку. Поплева занялся трубочкой; она явилась между пальцев правой ноги. С обезьяньей ловкостью он поднял трубку на уровень груди и принялся высекать искру, действуя тремя конечностями сразу, что чрезвычайно облегчало дело: руками держал кремень и кресало, а ногой трубку. Когда табак задымился, Поплева сразу же, не теряя времени, вставил трубку ногой в рот и осторожно затянулся.
— Поплева, что ты делаешь? — спохватилась Золотинка. — У меня мурашки по коже… даже неприятно.
Поплева смутился так, что закашлял, поспешно перенял трубку рукой, а ногу вернул на место — то место, где ее и пристало видеть.
— Извини, малышка! Извини! Больше этого не повторится!
— Да нет, пожалуйста! — пошла на попятную Золотинка. — Как тебе удобнее. Пожалуйста! Просто как-то не по себе стало — странно.
— Больше этого не повторится! — истово заверил Поплева.
— Дуралей! — мягко упрекнул его Тучка и отвесил брату щелчок в темечко.
Поплева старательно махал рукой отгоняя дым. Задумчивая Золотинка подобрала ноги и скрестила их под собой тугим переплетом.
— Так говорите, два с половиной года?
— Да! Но срок еще не пошел, — пояснил Тучка.
— Мы не вышли из гавани, — добавил Поплева, вынимая трубку и попыхивая дымом. Сизые туманности медленно расходились прочь; в неспешном вращении они сжимались, плющились, все более и более напоминая собой раздутые в середке блины.
— На Земле, там тоже пройдет два с половиной года? — спросила Золотинка, покусывая ноготь.
— Ну нет, что ты! Меньше! — заверил Тучка.
— На Земле около двух месяцев, — сказал Поплева. — Много три. Ну, а если очень поджаться, то и за полтора можно управиться.
— Полтора месяца! — ужаснулась Золотинка.
— Видишь ли, малышка, — кашлянув в кулак, начал Тучка, — не хотелось бы учить тебя дурному…
— Ни в коем случае! — вставил Поплева.
— …Но обстоятельства складываются так, что ты вряд ли ему поможешь.
— Кому? — спросила Золотинка, надежно защищенная от кривотолков заранее разлитым по щекам румянцем.
— То есть никому вообще, — мягко уточнил Поплева.
— В лучшем случае, никому не поможешь, — напористо продолжал Тучка, — в худшем — наломаешь дров. То, что случилось с Юлием… О! Это тебе не по зубам! Если возвратишься без промедления, то и тогда вряд ли ты сумеешь хоть чем-нибудь облегчить его страдания. А за два с половиной года здесь ты узнаешь много больше того, что нужно…
— То есть с избытком, — не замедлил вставить Поплева.
— …Чтобы справиться с бедой. Через два с половиной года земные беды и напасти станут тебе вот… сущим пустяком. Ты будешь другим человеком. Если вообще человеком. Совершенно другим. Ты сможешь излечить Юлия прикосновением пальца.
— Послушайте, — перебила вдруг Золотинка, напряженная мысль которой держала несколько предметов сразу, — здесь Рукосил бывал? Это ведь его книга. Мы ведь в Рукосиловой книге.
— Рукосил не был. Нет, не был, — ничуть не удивился вопросу Тучка. — Он никого не любит.
— Путь к истине для него навсегда закрыт, — пояснил Поплева.
— И тогда, значит, я смогу вылечить Юлия?
— В интересах истины должен, однако, заметить, — как-то не очень внятно, приглушенным голосом пробормотал Тучка, — что через два с половиной года, ну то есть через два месяца, бедняге уже ничем нельзя будет помочь.
— Иными словами будет поздно, — смущенно ухмыляясь, пояснил Поплева.
— А теперь рано.
— Ни так и ни сяк, — опять вставил Поплева.
— То есть все равно.
— Что в лоб, что по лбу.
— Сейчас ты не в состоянии помочь, а потом помогать будет некому.
— Кстати! — с деланным воодушевлением воскликнул Поплева. — Через два месяца и эта безобразная буча с едулопами как-нибудь разрешится! Вообще, ты сможешь вернуться, когда захочешь, в любое место Земли. Все будет тебе доступно. Все или почти все. Очень многое. Ну уж, во всяком случае, больше, чем теперь, за это ручаюсь.
— Через два месяца.
— А случай может не повторится.
— Вы знаете, где сейчас настоящий Поплева? Тот, что на Земле? Тот, что страдает?
— Истина выше таких частностей, — суховато заметил Поплева.
— Она как бы парит, — для убедительности Тучка взмахнул руками.
— Я возвращаюсь.
Братья переглянулись. Поплева вздохнул, отвернулся и пристукнул недокуренной трубкой по ребру ладони — горячая зола, пепел вперемешку с не прогоревшим табаком сыпанули туманным облачком, в котором клубилась, расходясь все шире, звездная россыпь искорок.
— Как мне вернуться? — повторила Золотинка.
— Ты далеко зашла, — с неверной, словно бы ищущей улыбкой на устах возразил Тучка, — раз уж ступила — шагай. Полузнание, полуистина, полуправда — это, в сущности, препакостнейшая зараза.
— Не уговаривай: втемяшится, так не переупрямишь, — сказал Поплева, томительно вздыхая. — Для полноты истины должен поставить тебя в известность, малышка, что преждевременное… неблаговременное возвращение возможно. Допускается. Через трубу. Пожалуйста!
С несчастной гримасой на лице он махнул, и в черноте возникло желтовато-медное жерло, в нем заходили сполохи, послышалось нарастающее гудение, тот напряженный воющий гул, какой дает хорошая печная тяга.
— Разве я туда влезу? — поежилась Золотинка.
— Пятнадцать верст в поперечнике — как не влезть?! Это кажется — трубочка. Издалека. Здесь все не близко. — И Поплева опять вздохнул. Видно, здешние расстояния не доставляли ему радости.
— А! — протянула Золотинка, нимало не успокоенная. — Но ведь там… такое пекло?
— Не без этого, — заметил Поплева.
— Но никто еще не сгорел, — утешил Тучка.
— Другое дело последствия. Они возможны, — сказал Поплева и как-то суховато, по-казенному добавил: — Мы не отговариваем.
Тщательно прочищая мизинцем и продувая свою кургузую трубку, Поплева раз за разом извлекал из нее тоненький сиротливый посвист, который совершенно уже терялся в давящем уши, оглушительном реве далекого жерла. Нужно было напрягать голос.
— На мироздание хочешь глянуть? Одним глазком? Раз уж попала, — прокричал Поплева. — Долго тебя не задержим.
— На мироздание? — протянула Золотинка.
— Одним глазком! — Тучка сомкнул пальцы колечком.
— Хочу, — прошептала Золотинка так, что и сама себя не расслышала в жутком, надрывно дрожащем вое жерла. Но братья расслышали.
И тотчас ревущее жерло исчезло, адский шум, как обрезало, в звенящей тишине повсюду, со всех сторон сразу высыпали алмазной пылью звезды. Золотинка увидела изумительно голубой, белый и яркий шар размером с тележное колесо и без какой-либо подсказки уразумела, что это чудо — Земля. Как-то сразу, без объяснений она схватила суть представшего во всех основных взаимосвязях и соразмерности. Ближе Земли, прямо под рукой, сиял расплавленным оловом огромный бок Луны; затененная сторона ее не проглядывалась, но хорошо угадывался полукруглый провал, в котором бесследно пропадали звезды, их сверкающая до рези в глазах россыпь. Отлично был прописан самый горб Луны, граница света, резкие тени рисовали каменистую, испещренную большими, малыми, мельчайшими ямами пустыню. И Солнце — изливающая жар дыра без малейших неправильностей, без сияния, без обычных для земного неба лучей — просто врезанный в черноту и в звезды круг. На Солнце нельзя было задержать взор, Золотинка слепла даже в ту ничтожную долю часа, когда поспешно обегала взглядом солнечную сторону безмерно простирающейся пустоты.
Болезненно трепетало сердце. Восторг и страх — вот были два чувства, которые стиснули Золотинку, как тисками. Восторг величия и страх чудовищной, не имеющей выражения в человеческих понятиях, враждебной и равнодушной беспредельности…
— Глянула? — с натянутым смешком осведомился Тучка. Только что братьев не было, и тут они объявились, все погасло в черноте, разбавленной лишь далеко разошедшимися туманностями да шаровидным скоплением звезд, что выпали из Поплевиной трубки. Вновь взревело жерло.
— Уже? — ошеломленно пробормотала Золотинка.
Братья не отвечали. Они прятали глаза. Тучка запустил руки в карманы и пожевал губами, изображая интерес к некой мучительно ускользающей, но не очень важной мысли; потом развел просторные штаны до предела, растянул их изнутри руками и так, с растопыренными штанинами и закушенной губой, а брови вверх, замер. Поплева невнятно хмыкал и кряхтел, вновь принимаясь выбивать пустую трубку.
— Конечно, надо идти, — сказала Золотинка, сдерживаясь. — Ну да ладно! — Ступила уж было прочь, да кинулась снова к братьям, на грудь Поплевы, в объятия Тучки; ничего уж не разбирая, мешая восклицания, слезы, вздохи, вырвалась из невольно пытавшихся удержать ее рук…
— Постой! — сказал с глубоким вздохом Поплева. — Раз ты уходишь, один совет.
— Напоследок, — молвил взволнованно шмыгающий носом Тучка. — Больше мы тебе ничего не может дать. — И он глянул на брата, приглашая того высказаться, но Поплева как будто мялся, смущенный трудным предметом.
— Так ты, значит, его любишь? — без нужды переспросил он.
Глаза Золотинки блестели, наполненные слезами, она не имела сил вымолвить слово.
— Любовь творит чудеса! — заметил склонный к назидательности Тучка, но глядел он при этом как-то жалко.
— Так ты это… — мямлил не менее того несчастный Поплева, — если уж решила разделить с ним судьбу…
— В тяжелый час! — уточнил Тучка.
— Обними его крепко-крепко…
— Ни на что не рассчитывая! — вставил Тучка.
— …И не пускай, что бы ни случилось. Слышишь: что бы ни случилось!
— Ага! Запомни! — слезно вздохнул Тучка. — Прощай!
Золотинка только рукой повела, обозначая свое прощание — не было у нее слов. Вздохнула судорожным зевком и стремглав прыгнула к жерлу.
— Если что, крикни! — мотнулся вдогонку голос Поплевы.
Золотинка падала головой вниз. Но Поплева и Тучка исчезли и тогда потерялось понятие верха и низа, Золотинке чудилось, что она поднимается, взлетает к медленно растущему над головой раструбу. Полыхающее огнем жерло исподволь увеличивалось в размерах, занимая собой все большую часть пустоты, росло и росло, хотя казалось, куда уж ему расти! Жерло охватило собой половину пространства, превратив Золотинка в маленькую мушку. И продолжало, продолжало увеличиваться.
Золотинка стремительно падала в огненный небосвод, душа ее захолодела, и стало понятно, что это значило: ты только крики! Поплева и Тучка сохраняли за ней право передумать и остановить падение… Сцепив зубы, она летела ниже далеких краев жерла. Нарастал жар и блеск, приходилось оборачиваться назад, чтобы видеть замутненный цветными парами круг черноты, тогда как по бокам проплывала внутренняя поверхность трубы, а впереди клокотало, пузырясь и всхлипывая, огненное месиво.
— Никто еще не сгорел, — клацая зубами, сказала себе Золотинка; за грохотом и ревом она не могла разобрать собственных слов, но продолжала твердить: — Еще никто не сгорел… никто еще не сгорел… еще никто…
И плюхнулась в лаву — не успев остановиться, сердце разлетелось в куски. Влекомая огненным потоком, Золотинка мчалась уже без сердца, она и сама исчезла, обратившись в пламень, исчезли ощущения и мысли, только жгучий, упоительный полет, она неслась по извивающимся трубам, стремительно повторяя изгибы.
И вдруг, влетев в суженную воронкой теснину, мгновенно сжалась тугой струей, жахнула в пустоту — и с шипением в холодную жидкость. Извиваясь, успела она ощутить страстную муку возрожденных членов, в горле родился крик — Золотинка выскочила из книги с такой избыточной прытью, что, кувыркнувшись, перелетела через стул и шмякнулась вверх тормашками на кровать.

Отчаянно барахтаясь во вздыбленных волнах перины, Золотинка никак не могла сообразить, за что цепляться, чтобы не упасть на потолок, но все равно падала, пока, наконец, не поняла, что уже упала, — на кровать, которая под ней.
Комната затянулась клубящимся желтым туманом с ядовитым сернистым запахом — Золотинка зашлась в кашле, туман щипал глаза, а голова обнаруживала порыва взлететь, что отнюдь не облегчало попытки привести в повиновение косные тело и конечности.
Из раскрытой книги, опаляя стол, вырывались сернисто-желтые языки пламени, при этом страницы оставались белыми и не обугливались, но жар дохнул уже по всей спальне.
— Дракула, тушите! — крикнула Золотинка, едва стала различать верх и низ.
Дракула, как упал, не поднимался с колен, последовательно отступая к двери, и так же, не поднимаясь, успел отомкнуть замок, когда выяснилось, что придется возвращаться. Золотинка соскользнула с кровати и за отсутствием воды — на мокром полу от бывшего потопа оставались одни лужицы — стащила вслед за собой тяжелое, как ковер, покрывало.
— Дракула, помогите! — крикнула она, закашляв в попытках справиться с покрывалом.
Когда подполз Дракула, она сумела уже найти один из углов, вдвоем они расправили одеяло по полу и, растянув между собой, живо запахнули пылающую костром книгу, возле который уже дымилась неровным кругом столешница. Покров осел и тут же вспучился, дым повалил из-под наскоро зажатых краев.
— Держите, барышня! — заполошенно крикнул Дракула.
Куда там! Бивший из книги огонь нельзя было задушить, он не нуждался в воздухе, потому что происходил из того безмерного пространства, что заключалось внутри книги. Ненадолго сдержанный, жар пыхнул взрывом, сшиб Золотинку, забросив ей на голову одеяло, и одеялом же укрыл от ожогов. Меньше повезло Дракуле: опаленный, он прянул со вскриком. Огненный шар, круто вспучился и ударил о высокий потолок, задымились балки. Но Золотинка, очутившись под столом, тогда как Дракула искал спасения в бегстве, была на время защищена. Несколько мгновений передышки позволили ей опамятоваться.
Много воды — это море. Высунувшись из-под укрытия, она приметила на обрезе стола угол тома, того самого, в котором отчаянно нуждалась.
Дальнейшее было делом нескольких рассчитанных движений. Опрокинув книгу на пол, Золотинка споро нашла подсохший кончик водоросли, что запал между страницами закладкой, и, задержав дыхание, глянула в строку. Тотчас очутилась она в сдавившей грудь глубине и прянула вспять, из книги вон, увлекая вместе с собой воды. Еще через мгновение вода не хлынула — ударила ее в темя. Миг промедления погубил все, Золотинка не удержала обложек, которые следовало тут же захлопнуть, и поток вышиб ее пробкой.
Чудом избежала она столкновения со столом, который и сам подскочил под напором, кувыркнулась и вынырнула в пене водоворота. С пронзительным шипением полыхнул пар залитого огня. А Золотинка, едва коснувшись, потеряла под собой пол, водоворот швырнул ее на косяк двери и в смежный покой, где она тоже не задержалась, течение увлекало ее щепкой — в шпалерный коридор, который стал бурливым горным ручьем. Не было ни малейшей возможности устоять в стремнине, что говорить о попытке вернуться к книгам! Вода извергалась из библиотеки поднявшимся под самую притолоку буруном.
Отдавшись потоку, Золотинка напрягала силы, чтобы не колотиться о стены. Впереди кувыркался в пене стул, течение пронесло его до конца коридора, в тупик, где вода бурлила, образовав род заводи, и швырнула обратно навстречу Золотинке. Ожидая столкновение, она потерялась, и тут ее увлекло в распахнутые по правую руку двери — впереди гремел водопад.
Одним взглядом Золотинка оценила опасность. Взбурлившись у осевого столба, поток обрывался вниз по винтовой лестнице, а с другой стороны столба, перехлестывал каменное ограждение, на котором, обнимая столб, примостился над ревущей пропастью Дракула. Отчаянным взмахом Золотинка пыталась еще выгрести к Дракуле, но ее швырнуло на столб, на испуганную мраморную женщину и Золотинка, считай на лету, бог знает как, попала левой рукой в проем между отставленным локтем статуи и телом. Поток безжалостно перевернул Золотинку, перекинув ее ногами вниз, в стремнину водопада, но она не выпустила опоры, повисла сгибом руки на гладком каменной локте, а потом сцепили кисти замком.
— Держитесь, царевна! — крикнул Дракула.
В подвешенном состоянии Золотинка не имела возможности поблагодарить дворецкого за совет: поток бил в голову и в плечи, нельзя было слова произнести, оставалось только крепиться, отвернув лицо. Пронесся мимо стул, скакнул и умчался, ударяясь и шаркая о винтом закрученную стену. В пене гремящего потока мелькнула рыба, изредка проносились обрывки водорослей, размазанные пятна медуз, а потом, поддав Золотинку в бок, разлохмаченная ершом книга и за нее вскоре скомканный, перекрученный ковер.
Где-то лопнули стекла, море нашло себе еще один выход, об этом можно было догадываться по новой ноте в голосах низвергающейся повсюду воды. Однако напор раскупоренного на глубине в пять саженей моря был таков, что хотя вода хлестала уже из всех окон и дверей верхних помещений замка, водопад, на обрезе которого билась рыбиной Золотинка, не особенно ослабел.
— Царевна-принцесса! — кричал с той стороны столба Дракула. — Остановите потоп! Сдается мне, вы знаете средство. Пожар вы уже потушили, так остановите потоп! Долго я здесь не продержусь!
В бурунах одверья мелькнуло черное тело акулы, она жестко хрястнулась о косяк, яростно всплеснула, сложившись пружиной, и не распрямилась еще, как промчалась мимо Золотинки в безвозвратный зев водопада; раздался звучный удар хвостом.
— Царевна! — надрывался на той стороне столба Дракула. — Я вас не слышу! Вы еще здесь?.. Ага! Я вижу ваши ноги колотятся. Можете не отвечать. Нужно беречь силы… Кто знает, сколько еще эта чертовщина продлится!
Понятно, Золотинка не отвечала. Но Дракула, находившийся в относительной безопасности, боялся одиночества и через некоторое время возобновил разговор.
— Видели эту большую рыбину? А? Какова! С таким косым хвостом! Хорошо, что она вас не укусила. Молчите, молчите, царевна, не отвечайте, я понимаю ваше положение. Не нужно отвечать… Поверьте, царевна, я действительно очень плохо плаваю. Не уверен, что вообще умею плавать. В течение многих лет у меня не было возможности это проверить. Теперь уж поздно: сначала нужно проверить себя, а потом бросаться в бурные воды. Вы как думаете?.. Честное слово, царевна, я ужасно страдаю, что не могу оказать вам помощи. Если бы я знал как! Но держитесь, умоляю вас! Держитесь, заклинаю вас всем святым! Пожалуйста! Может быть, я что-нибудь еще соображу. Я буду думать.
И он стал думать. Иными словами замолчал. Золотинка давно уже перестала сопротивляться течению, не пробовала подтянуться, а, следуя совету Дракулы, держалась. Ничего другого ей и не оставалось. Прошло сколько-то времени, верно, не очень много, Дракула подал голос:
— Я думаю, царевна, — прокричал он, перекрывая шум низвергающейся воды, — что наводнение как-никак лучше пожара. В воде мы с вами еще живы, а кто знает, что было бы с нами в огне. Ничего хорошего. И потом, когда-нибудь вода кончится, когда-нибудь она выльется вся.
Избитая тугим потоком, изнемогая, она ничего такого не думала — закоченела.
— Все на свете когда-нибудь кончается, — утешал ее Дракула. — Что уж говорить о таком противоестественном наводнении, какое мы с вами сейчас наблюдаем.
Он, может, и наблюдал, а Золотинка в пене и брызгах, под хлещущей через голову струей жмурила глаза.
И потому упустила из виду явление грядущего против неодолимой стремнины витязя. Он принимал водопад грудью, вздымал ее жесточайшим дребезгом белой пены и неуклонно шаг за шагом одолевал одну ступень за другой, вверх, навстречу бешено несущейся круговерти…
Это был Порывай. Не кто иной, как исполнительный медный болван, не признававший в своем служебном усердии препятствий! Одолевая шибающий поток, он неизменно перехватывал поручень лестницы и остановился против Золотинки, там, где поручень кончался. Золотинка не видела истукана, но почувствовала изменение потока, бившие сбоку струи. Она раскрыла глаза, извернувшись, обратив к истукану залитое соленой водой, измученной лицо.
В закоченевшем уме шевельнулась мысль: вот пришел Порывай.
Удерживаясь за поручень в фонтанах хлещущей пены, Порывай принялся нащупывать у себя на поясе сумку, которую поток давно развернул за спину. Болван, видно, не понимал, где искать, не понимал и того, что послание Рукосила будет неизбежно смыто, разодрано в клочья, едва только он попытается вручить его получателю.
— Возьми!.. На руки!.. — захлебываясь, стала она кричать. — Меня!.. На руки!..
На счастье, Дракула успел уловить мысль и сделал дальнейшие умозаключения, которые едва ли были доступны разумению медного болвана.
— Порывай, возьмите царевну-принцессу на руки! — во все легкие заорал Дракула. — Иначе она не сможет ознакомиться с посланием хозяина. Ей неудобно читать! Возьмите ее на плечо, чтобы прочла письмо!
И впрямь: прекратив поиски сумки, Порывай ступил ближе и тронул Золотинку рукой. Обнял ее под мышки железным, но удивительно осторожным захватом и приподнял над потоком.
— Подождите, Порывай, — просипела Золотинка, откашливаясь и отплевываясь. — Я не могу расцепить руки. — Он придержал ее, не двигаясь, а Золотинка, чтобы вернуть кровь закоченевшим в мертвой сцепке пальцам, принялась кусать их и так развела кисти.
Вслед за тем она очутилась на плечах у Порывая, выше пены и выше потока. И тут увидела воочию страшную, закрученную винтом бездну, ревущую круговерть. Голова шла кругом, но падать не пришлось, потому что Порывай придержал за ногу.
— И меня! И меня! Я тоже хочу прочесть! — взволновался Дракула.
— Дракулу тоже, — пробормотала Золотинка. — Э-т-то важ-ж-жно!
Однако нельзя было стеснять Порываю руки, вряд ли медный человек сумел бы устоять под водопадом, ни за что не придерживаясь. После нескольких трудных попыток они нашли более или менее сносный способ устроиться: Дракула хлопнулся болвану за спину, обхватив ногами его тонкий стан, а Золотинка взобралась на плечи, на свернутую голову отчасти, лицом назад, а ноги закинула на Дракулу. При таком расположении Дракула принимал спиной всю мощь рушившейся вниз стремнины, но поток не сбивал его, а напротив, плющил и пластал, вжимая в носильщика. Золотинка, обращенная лицом к потоку, переплела ноги, чтобы не просто было вышибить ее из седла; к тому же она находилась значительно выше Дракулы и выше Порывая, пена и брызги хлестали ее, но самая стремнина била колени.
Томительный спуск в потоках разящей и оглушающей воды закончился ярусом ниже, где водопад раздвоился, часть его изливалась направо в распахнутую дверь, сюда и направился истукан. Они попали в неправильных очертаний комнату с выбитым окном во двор. Дракула, а следом и Золотинка, как перезревшие плоды, обвалились в стоящий лишь до колен разлив.
А болван достал раскисший от влаги, невесть во что обратившийся лист и вручил его Золотинке прежде, чем она успела, перемогаясь побитыми мышцами и занемевшими суставами, доковылять до окна.
Несколько неровных строк безнадежно растеклись, обратившись в неясного смысла пятно. В голове шумела вода, немое послание Лжевидохина подрагивало в непослушных руках, а во дворе, нагоняя тревогу, грохотали водопады. Никак Золотинка не могла сообразить, что ей с раскляклым листком делать, и мудро сказала, передавая его Дракуле:
— Читайте. — А сама сунулась в окно.
С первого взгляда стало ясно, что с едулопами, с теми, во всяком случае, что попали из тучи в крепость, покончено. Огромный, похожий на стог прошлогодней соломы, медведь Поглум, присев на затонувшие обломки телеги, глазел, как извергаются из верхних ярусов дворца воды. Внизу на площади потоки прокладывали путь среди наваленных грудами едулопов, сбивали их, как гнилые водоросли, наваливали заносами на поворотах русла. Обезображенные, подавленные всмятку тела и члены, сплошная каша… Сокрушительная сила прокатилась по стаду омерзительной нечисти и сила эта была, разумеется, Поглум. Голубая шерсть медведя побурела пятнами тины.
Смешанные толпы ратников и челяди, мужчины и женщины, потеряно бродили в местах помельче и посуше; никто, похоже, не почитал уже едулопов за угрозу, но новое бедствие — наводнение — застигло людей врасплох в то время, когда все еще напоминало о только что пережитом нашествии. Буро-зеленая кровь окрасила яркие на полуденном солнце воды, а ниже пенистых перекатов поперечной лестницы, за церковью справа, образовалась обширная заводь, насыщенным зелено-жемчужным цветом она вызывала в памяти проточное болото. Над поверхностью этой топи, словно растительные кочки, высились округлости дохлых тварей; выброшенные волной медузы покрывали их, как пятна слизи. В западне дворцового водоема плескала небольшая акула.
От теплой морской воды поднимался пар. В пронизанном солнцем тумане стояла радуга.
— Прочитали? — громко спросила Золотинка, обращаясь к Дракуле, который, опасливо оглядываясь на болвана, строил ей впечатляющие, но совершенно невразумительные рожи.
— Прочитал! — с нарочитой бодростью отвечал дворецкий и возвратил вымокший листок.
Золотинка еще раз глянула пустое письмо Рукосила, а потом протянула его болвану:
— Вот тебе ответ, Порывай, отправляйся к хозяину!
— Да, Порывай! — поспешно поддакнул дворецкий. — Хозяин ждет.
Болван зажал письмо покалеченной медной пястью, но с места не сдвинулся.
— Ну, пошел! Иди к хозяину! — повторила Золотинка, несколько встревоженная Порываевой строптивостью.
Времени на новые выдумки не оставалось уже никакого. Девушка поманила Дракулу, на цыпочках они потянулись к выходу из комнаты в разоренный, ставший проточным ручьем коридор, где, скрадывая череду дверей, парил туман.
И не тут-то было! Болван болваном, а понятие Порывай все ж таки имел, и возможно, что сверх того обладал он тем особенным, нарочным органом, каким обижаются на всякую нечестность и вероломство. Сжимая обманный листок, ни на что уже не годный и не похожий, Порывай заскрипел болезненными своими суставами вслед за беглецами и даже выказал намерение прибавить шагу, чтобы не отставать.
Золотинка решила остановиться.
— Ну что? — сказала она, стараясь не выдавать беспокойства. — Топай к хозяину.
Болван подошел ближе и стал, укоризненно сжимая издевательский листок, который всучили ему за письмо. Золотинка возбужденно оглядывалась, нечего ей было сказать истукану, и она подумывала уже не пуститься ли без долгих разговоров наутек? Из головы не выходило ставшее высоко солнце. Это был полдень. Врачи достали ножи и пилы.
Тревога заставляла ее пятиться, отступая от Порывая, и оглядываться на свободный для бега коридор, а Порывай — шажок и другой — неизменно восстанавливал принятое им расстояние.
— Ладно! — лихорадочно бормотала Золотинка, не заботясь о смысле. — Письмо тебе нужно? Потом! Не сейчас! Чуть погодя, ладно? Можешь ты подождать, пока я управлюсь с делами? Мне нужно спуститься вниз и кое-что сделать. А потом возьмешь. Потом возьмешь, я говорю, потом. Нет у меня времени. А хозяин ждет, да? Тебе ведь хозяин нужен на самом деле, правда? Ну так возьмешь тогда и неси куда надо…
— К Рукосилу, — подсказал Дракула. Нисколько не доверяя истуканову смирению, он держался за спиной Золотинки.
— И отнесешь к этому, который теперь Видохин, а на самом деле он Рукосил. Потом отнесешь. Понял?
Болван соблюдал все те же три шага между собой и Золотинкой, большей сдержанности трудно было, наверное, от него и ожидать. Золотинка безмолвно тронула Дракулу и они пошли, опасливо оглядываясь на заговоренного до полного отупения Порывая, он мешкал в перемежающихся полосах тумана.
Золотинка спешила, но не решалась оставить Дракулу, чтобы не заплутать без него во внутренних переходах дворца. А тот, едва сподобившись передвигаться трусцой, задерживался там и здесь, когда хозяйственный взгляд его падал на повсеместные следы разорения, на подтекающие потолки, что встречали и провожали их капелью, на бегущие по обоям затейливыми петлями ручейки. Скорбный взгляд дворецкого останавливали пятна крови, покалеченная мебель, разбитые двери, ошметки тины по дорогим коврам. Слабо шевелившиеся в пропахших плесенью лужах едулопы заставляли его вздрагивать.
А блудливая челядь, торопливо хватающие хозяйское добро слуги, служанки с наскоро увязанными узлами, сами шарахались, наскочив ненароком на всклокоченного и вымокшего дворецкого.

Без лишних приключений Золотинка спустилась на нижний ярус, где тоже журчали потоки и ручейки, попадались залитые половодьем пространства. На подходе к караульне валялись порубленные едулопы, в сенях темнела потрепанная толпа, в которой преобладали железо и кожа, посверкивали лезвия бердышей. Легкий ропот предшествовал Золотинке, передался в караульню и затих.
Тогда донеслись стоны. Юлий был здесь, ничего не переменилось. Встречая взгляды дворян, Золотинка окунулась в тяжелый, застоявшийся дух больницы.
— Постойте! — обмолвился кто-то. Толпа раздалась.
Раненый лежал на ложе из перины и подушек; на полу забрызганный тазик, пахло гнилой кровью и застарелым потом.
Золотинка попала в пыльный поток света, который спускался из оконца. Обожженное лицо ее и ноги горели розовым, темнели синяки и ссадины, бахромой висели остатки обрезанного платья, на спине оно разошлось, зашпиленное в одном месте.
Уклонившись от солнца, она различила серое, измятое страданиями лицо; изжеванная нечистая рубашка с обрезанным рукавом облипала тело, грудь вздымалась. Двое служителей держали юношу за ноги и за плечи, а врачи прижимали к скамье руку.
Врачи глядели на Золотинку воспаленными бессонницей, утомленными глазами.
На истончившемся, словно обглоданном, запястье чернела открытая язва; рука распухла и посинела почти до плеча.
Лицо Юлия подергивалось волнами боли и все же на мгновение показалось, что, сложившись жутковатым подобием улыбки, синюшные губы искривились… Юлий узнал Золотинку. Узнал, несмотря на изнурительные страдания, которые давно должны были низвести его до животного состояния. Узнал. Но несчастные глаза в отечных веках не изменились — там запало страдание.
— Ну что? — сказал кто-то из врачей устало и потому как будто бы безразлично.
Золотинка не поняла был ли это вопрос. Она замерла, остановленная каким-то внутренним препятствием. Взор застыл.
— Ну так, мы режем. Пора.
— Если не поздно, — глухо молвил другой.
Праздный народ по всему подвалу притих, кончились и вздохи, и разговоры, кто-то торопливо перебежал, кто-то потянул шею, чтобы видеть, как будут резать.
Нечто пронзительное, щекочущее вздымалось в груди, перехватывая дух, словно это нечто подпирало Золотинку, не давая вздохнуть. Глаза похолодели, страстное самоотречение захватило ее крутящим до дрожи в пальцах чувством: держи и не пускай! Держи и не отдавай, что бы ни случилось! — вот что сказали ей там, где искала она истину. Что бы ни случилось! — стучало в висках…
И, вся устремившись к Юлию, она все равно не сдвинулась, не в силах была сдвинуться, как во сне.
Как во сне, слышала она въедливый шепоток — они собирались резать…
И вдруг с клокочущим звуком в горле, так и не сумев изъяснить побуждения, Золотинка сорвалась — кинулась на Расщепу, на Шиста, на служителей, расталкивая их так, что они выпустили больного по врачебной своей привычке прежде всего «не повредить». Юлий остался в ее объятиях, стремительных, как выпад.
Измученный, Юлий почти не владел собой, все прежде скрытое и подавленное взнялось в нем волной, поднявшись на мгновение выше телесных мучений — Юлий подался навстречу. Нестерпимая мука — пусть это было кратчайшее обольщение — размазалась и растворилась в иных ощущениях. Юноша и девушка схватились, словно брошенные друг к другу нездешней силой. И словно огонь пробежал между сомкнутыми телами и спаял намертво, — жгучие толчки боли, что излучал засевший в запястье зуб, пронзили и Золотинку. Сверлящим страданием она ощутила и рану, и проросшие в кость ядовитые корни зуба. И застонала, изнемогая, чтобы крепче, мучительнее свести руки на спине юноши. Пронизанный ошеломительной дрожью, он стал податлив.
И тут она поняла, поняла, поднимаясь до убеждения, и разумом постигла, и чувством, всем своим существом, что нельзя отпускать. Потому что сейчас — страшное.
Чудовищно исказившись лицом, Юлий начал меняться, голова его разбухла. Не разомкнув рук, Золотинка покосилась, не понимая, что происходит: что-то неясно булькало на вспухших, растянутых губах. Почти без изумления, с каким-то неустрашимым бешенством Золотинка наблюдала чудовищные корчи Юлия. Лицо его позеленело и пошло пупырышками, глаза округлились, щеки втягивались и пропадали, превращаясь в один растянутый рот, такой широкий, что безобразная щель и представляла собой всю голову, лишенную уже и признаков лба, тогда как вспученные, золотистые с огромными черными зрачками глаза поднимались в лишенных ресниц и век кожистых мешках.
Сдавленные вопли зрителей обратились стоном, кто-то грохнулся на пол в обмороке, кто-то ринулся к двери, толпа раздалась к стенам, отступая, а Золотинка держала. Превозмогая себя, обнимала исполинский размеров жабу; долгие, в три колена задние лапы ее скреблись по полу, цепляли Золотинку за голени. От отвращения, кажется, можно было и саму себя уронить, но Золотинка сжимала жабу так, словно силилась сплющить ее рыхлое и осклизлое тело. Под широкой пастью чудовища возбужденно ходила белая, дряблая кожа. И когда Золотинка, теряя выдержку, зажмурилась, жаба молниеносно шлепнула языком — это походило на размашистую оплеуху. Золотинка болезненно дернулась, но оплеуха помогла ей, обратив невыразимое, до судорог отвращение в телесную боль, воля и злость вернулись. Она вытерпела еще несколько ожигающих ударов языком в лицо, жаба пыталась вырваться, крепко шлепая по полу длинными, как червяки, пальцами задних лап. Влажную, покрытую густой слизью тварь трудно было ухватить, она ускользала, оставалось только давить, цеплять эту слизь ногтями…
Как вдруг под руками Золотинки упруго заходила сухая шерсть и с раскатистым рыком оскалилась ей в лицо жуткая черная морда с горящими глазами.
Могучий хищник прянул в руках, хлестнул тяжелым хвостом по полу, Золотинка сдавленно охнула, сквозь толстое платье проникли когти. В миг внезапной перемены от омерзения к ужасу она всколебнулась на краю пропасти и удержалась отчаянным, надрывным усилием — не расцепила рук! И, справившись, обмерла душой, осознав смерть, когда полголовы ее очутились в вонючей пасти, клыки сомкнулись на шее и на темени. Золотинка утратила себя, лишившись самой способности самосознания, но руки, сведенные на жесткой под шерстью спине чудовища, держались. Без разума, без чувств.
Одна лишь готовность к смерти могла устоять перед нечеловеческим испытанием, ибо дальше смерти ничего нет. Захолодевшей душой Золотинка приняла конец… И выстояла — саднившие клыки разомкнулись, свирепым рыком черный зверь пытался прикрыть отступление, яростно изогнул спину, вырываясь, но все это уже ничего не значило. Тугое, как витой корабельный канат, тело мотало Золотинку, зверь должен был ее опрокинуть и вырваться, когда бы нашел неистовой силе опору, но, поставленный стоймя, он только выл и толкал Золотинку. В лицо ее летела слюна, из разинутой пасти несло зловонием.
И вдруг напряженная борьба сменилась павшей на руки тяжестью. Зверь исчез, скинувшись плоским бруском железа, который зашипел в ладонях — жаром дохнуло от раскаленного до неясного, темного свечения железа. Ужас сменился болью. Золотинка сдержала крик, ибо с криком должна была выронить жар; и не подумала: выстою! а сделала это прежде мысли — застыла с расширившимися огромным глазами. Быстро взвившаяся боль достигла предела, когда ничего больше не оставалось — боль! Нестерпимо — высоко! — в помрачении — о-о-о!
Тончайшая гарь слоилась в воздухе, Золотинка не знала, сколько стоит. Это длилось всего три мгновения, за которые можно было бы отсчитать три шага. Три тягучих, распластанных и не подвижных, как одно, мгновения.
На четвертое в обожженных руках воспрянул Юлий.
Тут-то Золотинка и охнула — руки ее пали, всеохватная слабость разлилась по членам, она замлела, ступила несколько мелких шажков назад и упала в подоспевшие объятия медного болвана Порывая. И прежде, чем сознание помутилось, успела понять, что Юлий спасен.
Юлий пошатывался с тем необыкновенным ощущением легкости, когда долгая гнетущая тяжесть сброшена с плеч и каждый шаг и шажок подкидывают над землей. С каким-то детским изумлением он глянул на запястье: язва очистилась. Боль уходила под медленно затихающую сладостно-тягучую дрожь. А на полу чадил, испуская вонючий дым, маленький совершенно черный зуб, раскинувший мочало ядовитых корней.
— Как это? — бессмысленно произнес Юлий, но только этим, ничего не говорящим и все обнимающим словом, наверное, и можно было выразить полную меру изумления.
— Государь! Государь, что с вами?! — засуетились вельможи и дворяне, словно именно теперь-то и приходилось спасать Юлия. — Что вы чувствуете? Вам плохо?
— Плохо… чувствуете… государь, — повторил юноша бескровными губами. — Я понял! — вскричал он. — До последнего слова!
И с этим пронзительным открытием, утратив под ногами твердь, очутился в ловких руках Расщепы без чувств.
— Болезнь… так сказать, изжила самое себя, — чуть запнувшись, но убежденно, с не исключающей подлинного самоуважения скромностью объявил Шист жаждущим ясности придворным. — Болезнь мм… несомненно, изгнана, а больной излечен.
И поскольку придворные в глубочайшем обалдении не дерзали спорить, обнимавший бесчувственного юношу Расщепа счел нужным добавить несколько замечаний.
— Больной излечен насовсем и в этом смысле, строго говоря, не является уже больным. То есть наследник престола Юлий здоров.
— Наблюдаемый обморок больного ээ… бывшего больного, — добавил Шист, — вызван кратковременным отливом жизненных соков от жизненно важных органов тела и пройдет или ээ… будет проходит по мере того, как сказанные соки потекут вспять.
— Так что же вы стоите?! — раздался оголтелый возглас.
Еще малая толика молчания, кто-то истошно выкрикнул:
— Да здравствует наследник!
Всё и вся пришло в волнение, все загалдели разом, требуя вывести княжича на воздух.
И вовремя! В караульне невозможно было находиться: тлеющий синими огоньками зуб распространял удушливый, обморочный чад. Множество преданных, почтительных, суетливых рук подхватили княжича, едва ли не вместе с Расщепой, который не выпускал больного из своих врачебных объятий, со всей возможной спешкой их повлекли к выходу, к свету, на воздух! К жизни! К свободе! К радости! Из-под мрачных сводов — на волю!
Что касается Золотинки, то ее, приняв под спину и под колени, держал непостижимый истукан. Никто не дал себе труда задуматься, с какой такой стати бережно и крепко, едва ли не нежно прижимает он девушку к своей бесчувственной груди? И хотя нашлись люди, которые, заходясь кашлем, задержались в охвостьях валившей вон толпы, чтобы вразумить болвана и высказать ему порицание, никто уже не мог выносить ядовитой гари, в клубах которой недвижно пребывал Порывай. Последние доброхоты со слезами на глазах, задыхаясь, в полуобмороке, поспешили убраться, и тогда Порывай тоже пришел в движение; ступивши в сени он взял перед лестницей направо — в разоренные и затопленные глубины дворца.
Караульня и сени решительно опустели. А если Дракула, например, и видел уходящего в полумрак истукана, то, верно, успел подумать — добросовестно заблуждаясь! — что так оно и нужно.
Из бездны Золотинка явилась и бездна ее унесла.

Где и как Порывай проник в сокровенное убежище Рукосила, осталось для Золотинки тайной. Она покачивалась, ощущая над собой искристые воды, утомительное журчание ручьев достигало слуха. И вот она осознала темноту, а потом обнимавшие ее руки… И равнодушно покачивалась, не насилуя себя размышлениями, пока не сообразила, что холодные руки, которые она ощущает спиной и ногами — медные. Все определилось, и Золотинка услышала колеблющийся, сухой голос Видохина:
— Тихо! Слышишь? Идет!
Видохин, однако, как кстати, припомнила Золотинка, был мертв. И значит, голос его, украденный Рукосилом, поселился в этом мраке сам по себе… И другой знакомый голос — женский:
— Болван! Что его носит?
Правильно было бы сказать: что он несет? В затуманенной голове Золотинки с усилием пробуждалось понятие о том, что правильно и что нет. Преодолевая губительное равнодушие, она встрепенулась. Красноватый свет впереди озарил поворот подземного хода. Порывай не мешал ей ворочаться и позволил ощупать сумку с хотенчиком, Рукосилов перстень на пальце — все те сокровища, о судьбе которых надобно было незамедлительно подумать.
Да только Золотинка ничего не успела: сразу за поворотом чадящий факел в руке горбатого едулопа озарил искаженные лица поджидавшей Золотинку орды. Два волосатых едулопа держали грузно осевшего Лжевидохина, а возле оборотня, отступив в тень, стояла молодая женщина в богатом, поблескивающем платье. Этот тяжелый подбородок и упрямый крутой лоб, уложенные на затылке косы, Золотинка узнала чуть позже, когда колобжегская ее подруга Зимка Чепчугова дочь выступила на свет.
Болван остановился в ожидании распоряжений, но Лжевидохин, толстый, рыхлый старик, которого даже едулопы, два ражих балбеса, держали не без труда, был, видно, совсем плох. Заплывшие глазки глядели щелочками, рот расслабился, а редкие волосы за ушами бестолково топорщились, путались и свивались, вызывая представление о ни к чему не годных, ни с чем не сообразных мыслях, которые копошились в плешивой голове. Недужный оборотень, видать, не в силах был уразуметь происходящего.
Так показалось Золотинке. Несколько мешкотных мгновений позволили ей опередить чародея; пользуясь Порываевым попустительством, она достала хотенчик и тогда уже заодно сообразила, что делать с волшебным камнем, чтобы он не вернулся в руки оборотня. Золотинка крепко насадила перстень на ответвление рогульки поуже, а потом прямо на глазах у Лжевидохина, в дряблом лице которого отразилось запоздалое беспокойство, швырнула хотенчик за угол — он вспорхнул.
После такого, предварительного подвига Золотинка окончательно опамятовалась, а оборотень крякнул, словно возразил; натужный, невразумительный звук — это было все, что он сумел извлечь из себя для первого раза.
Без всякого дополнительного распоряжения Порывай опустил Золотинку на пол, полагая свой долг исполненным, но девушка пошатнулась и принуждена была схватиться за медного болвана — ноги не держали. Однако ж, хватило у нее отваги стащить еще с пальца оловянное кольцо Буяна и закусить. Она принялась жевать и плющить мягкое олово, чтобы потом проглотить… Немощный чародей, наконец, заговорил:
— Давай меняться, — молвил он таким дряхлым, пресекающимся голосом, что чудом, кажется, завершил коротенькое высказывание, не испустив дух от усилия. — Поменяемся… понемаемся… понема… — и, запутавшись, задребезжал смешком, мелко содрогаясь.
Боже! Что это было за веселье! Лысая с плоским теменем голова тряслась, обескровленные губы являли извилистую черную щель, словно набитые могильной землей, — рот этот было опасно и приоткрыть; почти не размыкались придавленные веками глазки. Еще вчера этот человек был полон жадной жизненной силы — жадность осталась без изменения, сила ушла. Издевательский опыт совершил над собой Рукосил!
Золотинка сглотнула сплющенный оловянный слиток, а Лжевидохин, быстро утихнув, — оно и небезопасно было, чрезмерное оживление! — продолжал вполне внятно, хотя и совсем не весело, скорее злобно:
— Так, значит, будешь меняться? Ты возврати мне Паракон, а я тебе Асакон взамен. Как? Хороша мена? — Он показал желтый берилл Асакона.
Между тем расплющенное олово провалилось в горло и там застряло ни туда ни сюда, Золотинка не могла вымолвить ни слова, даже если бы и знала, что сказать. Должна она была молчать, бессмысленно округлив глаза в попытке удержаться на грани опасного равновесия, в котором пребывал желудок.
— Что? — злобствовал Лжевидохин. — Как? Не хочешь? Мало? Так я тебе в придачу к Асакону Поплеву отдам. Мало? Мишку Луня сверху кладу. Забирай — не жалко!
Золотинка молчала — в голове был кавардак, во взбаламученном желудке катавасия, измученное тело напоминало о себе синяками, сожженные ладони горели.
Угрюмые балбесы, что держали оборотня на руках, и третий, однорукий факельщик, смотрели тупо, не участвуя в происходящем ни разумом своим, ни слухом; да это, верно, от них и не требовалось, разумом тут являлся Лжевидохин, а едулопы служили силой. Только глянуть: толстые ноги с кривыми коленями, широкие, как лопаты, ступни, которые не влезли бы ни в один когда-либо изготовленный для человека сапог, длинные волосатые руки и бугры мышц на плечах — то была сила. Отступившая до поры до времени в тень Зимка представляла собой обаяние этой сплоченной ватаги.
Зимка и выступила вперед, когда потребовалось обаяние, — ни разум, ни сила Золотинку как будто бы не впечатляли, она упорствовала в молчании, загадочно прыская губами.
— Так вот оно что… ужасна рада… что ты с нами, — пролепетала колобжегская красавица, несколько раз изменив себе на протяжении одного высказывания. После бодрого начала с оттенком панибратства, она склонилась к чистой нежности, которая выразилась внезапным замиранием голоса, и закончила отчетливо проскользнувшим сомнением: с нами?
Затравленно икнув, Золотинка продвинула в горле шершавый кусочек олова, но хотя и справилась, избегла опасности незамедлительно выплеснуть содержимое желудка на шитую золотом юбку Зимки, все равно не способна была ответить на столь обязывающее приветствие ни единым словом. Двусмысленные мучения Золотинки, которые ярко отражались в ее лице, заставили Зимку примолкнуть. Но не надолго. Вслед за сомнением явилась, опровергая его, трогательная доверчивость. Зимка коснулась подруги:
— Старый пень, как он мне надоел! Если бы ты знала, что я тут только пережила! — прошептала она, выразительно указывая глазами, кто здесь пень.
— Что такое? — спросил Лжевидохин не без тревоги.
— А чтоб ты провалился! — тихо выругалась Зимка — для подруги, а для всеобщего сведения объявила: — Я говорю ей, пусть скажет, где искрень! Как она его запускала!
— Затаскала?
— Да, старая кляча, да! Она его затаскала! — нагло улыбаясь, подтвердила Зимка и шепнула Золотинке: — Глух, как пень! Как он меня измучил, если бы ты могла представить!
Действительно, ничего такого Золотинка представить себе не могла и смотрела на Зимку дикими глазами.
— Хорошая девушка. Не приставай к девушке с глупостями! — затрясся Лжевидохин.
Снова одарив старика улыбкой, Зимка вернулась к Золотинке:
— Недолго гнилая коряга протянет. Окочурится.
— Громче! — негодовал старик, который держался почему-то в отдалении, в шести или в восьми шагах от подруг.
— Окочурится! — свирепо рявкнула Зимка. — Я говорю: о-ко-чу-рится!
— А! Да, да! Да-да-да-да… — И он рассыпался мелким чихом, означавшим смех.
Пренебрегая написанной в лице собеседницы угрозой — полуобморочные потуги, которыми Золотинка удерживала извержение желудка, придавали ей надутый вид, — Зимка нежно приобняла подругу.
— Старый пень ничего не слышит, — сообщила она, ласкаясь. — Ты можешь сказать мне все-все-все! Отныне мы будем держаться вместе, не разлей вода. Как всегда было. Помнишь?
Собеседница прыснула губами, и Зимка, может быть вполне основательно, расценив загадочный звук как насмешку, сочла возможным обидеться и выпустила подругу из объятий.
— Старый пень! Можешь представить, — продолжала она шепотом, — эта гнусная образина по-прежнему воображает себя Рукосилом. Будто все женщины будут ему служить. Ты понимаешь? Что я тут вытерпела! О! — Она бросила уничтожающий взгляд и сказала в лицо Лжевидохину:
— Болван!
— Да-да, болван, — подхватил оборотень, препакостно хихикнув. Зимка осеклась. Да и было с чего оторопеть, когда невнятный смешок обернулся вдруг откровенной злобой, еще более отталкивающей от противоестественной силы, с какой изливались чувства дряхлого старика. — Жалкая душонка! Холуй! Рабское отродье. Он забыл, что такое воля. Медный болван служил Паракону, а девчонка Паракон выбросила! У нас на глазах!
Удушливый приступ злобы едва не прикончил оборотня, он закашлял, как-то судорожно и бестолково пытаясь расталкивать едулопов, которые ревностно держали его сложенными, как сиденье, руками… И однако, обошлось.
— Болван служил Паракону. Теперь он не служит никому и не имеет своей воли. Напрасно ты так перед девчонкой лебезишь, она уже не опасна — она выкинула Паракон вместе со своим хотенчиком.
И тут, наконец, олово провалилось куда следует и вместе с первым свободным вздохом Золотинка получила возможность, теряя голову, пролепетать:
— Кому порывался… повиновался Порывай?
— Я умру со смеха! — вихлялся на руках носильщиков Лжевидохин. Смеяться он, правда, не принимался, но уже умирал. Голос болезненно пресекался, перемогаясь, со злобным усилием, старик повторил: — Никогда так не смеялся!
Он мучительно содрогнулся обвислым брюхом, ничего более осмысленного не могло уже родиться и на булькающих, облитых слюной губах. По-своему пораженная сообщением, отстранилась Зимка, глянула на подругу оценивающими глазами.
Головокружительная слабость путала Золотинкины мысли, она схватилась обожженной ладонью за лоб, пытаясь вспомнить, из чего состояла та остроумная игра с Порываем, которой она тешилась, воображая, что надула Рукосила… И — бросилась в следующее мгновение наутек, мимо столбом застывшего Порывая во мрак подземного хода.

Поздно она пробудилась — Зимка уж была настороже.
— Держи! — крикнул оборотень.
Зимка послушно рванулась и перехватила беглянку на третьем шаге. После короткой борьбы и нескольких тумаков, на которые Золотинка по-настоящему и отвечать не могла из-за сожженных рук, обе оказались на камнях. Утомленная и ослабленная всем пережитым до изнеможения, Золотинка внизу, а свежая, раскормленная и прыткая Зимка сверху. Стервенея от легкой победы, Зимка ударила лишний раз подмятую, лишенную возможности защищаться соперницу, отвешивая оплеухи по-мужски, в отмашку. В чем не было уже действительной необходимости, поскольку Золотинка не имела сил вывернуться, — вполне достаточно было бы царапаться и драть волосы.
Избавление пришло с неожиданной стороны — нахлынул свет, едулопы тащили оборотня. Задыхаясь в тяжелом сиплом кряхтении, свалился он сверху на девиц, чем Зимку ошеломил, а Золотинку подавил вовсе, и полыхнул Асаконом. Изнемогая в борьбе, Золотинка ударилась еще и затылком — противница ее вскричала благим матом, и сдавившая грудь тяжесть развалилась.
По крайней неразберихе вышло недоразумение: Зимка ударила саму себя с маху затылком о камни! Не в силах уразуметь, как это, находясь сверху, нанесла она себе поражение, девица взревела.
А получилось вот что: когда, не думая о последствиях, Зимка жестоко толкнула подругу на пол, Лжевидохин, озабоченный последствиями еще меньше, выпалил заклинание, коснувшись верхней девицы камнем, и в тот же миг Зимка обратилась в полнейшее подобие Золотинки — в Лжезолотинку. Случилось это тотчас после удара, то есть Зимка-Лжезолотинка, получив Золотинкин облик и тело ее со всеми синяками, ссадинами, жгучими болями и безмерной, обморочной слабостью, в полной мере — без малейшего послабления! — испытала последствия полученного мгновение назад удара!
Разница была только та, что Лжезолотинка, разевала рот, задыхаясь от мучительного страдания, причитала и голосила, а Золотинка тискала зубы и морщилась, не издавая ни звука. Разница тем более примечательная, что обе девушки мучались не просто одинаковой, а одной и той же дважды повторенной болью. Отпрянув друг от друга, они поднялись, шатаясь.
— Тебе бы так! — слезно захныкала Лжезолотинка, трогая со стоном затылок. Она еще не понимала, кому что досталось и от кого… И тут только обнаружила голые, обгорелые свои ноги в синяках и ссадинах.
Девушек невозможно было различить. Повторилась не только всякая царапина, клочок оборванной ткани, но даже грязная пыль на спине — у той, что была внизу, и у той, что наверху, — тоже! Всей разницы, что одна ревела, а другая нет. Лжевидохин так их и понимал. Однако распорядился он без разбора, без малейшего уважения к прежним заслугам той, что хныкала.
— Хватай обоих! — прошамкал он едулопу, когда обнаружил, случайно оглянувшись, что медный болван неведомо чего ради пришел в движение. — Живо! Хватай и тащи!
Двое балбесов, что носили оборотня, принуждены были расцепиться. Отвратительный голый едулоп, этакая балда в три аршина без малого, цапнул девушек за локти и поволок, не обращая внимания, успевают ли они переставлять ноги.
Переполоху было много, но быстро не получилось. Впереди шагал однорукий факельщик, следом горбатый короткоголовый остолоп с поросшей вдоль хребта гривой. Этот, с гривой, и нес на руках Лжевидохина, сипел от усердия, но бежать уж он был не в силах: грузный старик, что возлежал в объятиях едулопа, тянул как никак пудов на восемь. И далее уже, впритык к гривастому буро-зеленый обалдуй волочил сбившихся с шагу девчонок, одна из которых беспрестанно причитала.
А дальше несколько отставший Порывай, неизвестно что вобравший себе в голову медный человек. Который не повиновался теперь никому, не имел никакой воли и однако же к безмерному удивлению чародея, а, вообще говоря, и к ужасу, вышел из неподвижности.
— Подлянка! Выбросила Паракон, зараза! Паракон выбросила! — злобно бормотал старик, ворочаясь в объятиях гривастого едулопа. Но, конечно, он понимал, что пущенную на волю рогульку и не догонишь, и не найдешь, потому не столько посматривал по сторонам в смутной надежде на счастливый случай, сколько изворачивался назад, где маячил преследователь.
Порывай заметно отставал, и скоро потерялся за поворотами, извещая о себе приглушенным скрипом. Однако достаточно определившееся преимущество едулопов не сильно как будто успокаивало Рукосила. Орда петляла, а Порывай, не вдаваясь в хитрости, неуклонно повторял проделанный беглецами путь. В бездумном упорстве болвана и заключался ужас, нечто такое, что выводило Лжевидохина из себя, лишая его мужества. К тому же чародей забывался и временами переставал понимать, что происходит. Едулопы тащились тогда без всякого руководства, наугад и, попавши в тупик, останавливались.
В недолгую пору просветления Лжевидохин напрягал мысль в поисках выхода. Он велел свернуть в затопленный подвал, где вода достигла девчонкам до пояса, отчего одна из них плаксиво заверещала, что не умеет плавать и что с нее довольно — пусть они ищут себе другую дуру.
Так далеко, однако, дело не зашло: другую дуру искать не стали, да и плавать никому не пришлось. Под водой обнаружились ступеньки, следуя указаниям оборотня, едулоп отомкнул тяжелую железную дверь, прикрытую с той стороны коверным пологом, он содрал его вниз, не догадавшись откинуть, и вся орда попала в длинный проход, с левой стороны которого тянулись полукруглые окна, выходившие на запад, в пропасть. С правого боку окнам противостоял ряд тяжеловесных каменных изваяний. То есть это был уже дворец, вероятно, одно из нижних помещений Старых палат.
К несчастью, оборотень не успел сообщить едулопам дальнейший замысел и обомлел, прикрыв глаза. В ярком дневном свете серое лицо его гляделось мертвенной маской с проваленными щеками и чрезмерно выпуклым, твердым лбом.
Дверь затворили изнутри, и едулопы топтались, не получая распоряжений. Однорукий факельщик держал торчком обгорелую палку; она чадила, горячая смола еще капала — иногда на запястье, отчего едулоп передергивался, как ужаленный. Другой обалдуй, с путаной гривой на затылке, продолжавшейся через шею на спину, изнемогал под тяжестью хрипевшего старика, но не решался без особого на то указания прислониться к стене, не говоря уж о том, чтобы опустить больного на пол. По буро-зеленой, искаженной усилием роже катился пот, едулоп пошатывался. Рослый балбес, что держал девушек, тупо глазел на мучения сородича. Едулопы безмолвствовали, не имея ни малейшей потребности обменяться мнениями.
Надежды и опасения вперемешку с самыми дикими предположениями мечтательного свойства ходили в головах девчонок, которые нет-нет, да и поглядывали друг на друга, презрительно фыркая при виде своего изнуренного и ободранного подобия. Обе подрагивали и сипели, переступая занемевшими ногами по ледяному полу.
— А если старый хрен даст дуба, — прошептала одна из Золотинок, обращаясь к напарнице наискось, по касательной, — слушай, я говорю, если откинет копыта… с него станется!.. так эти мерзкие твари, они нас сожрут, а?
Вторая Золотинка только хмыкнула: сожрут и поделом! Собеседница ее (вероятно, та из двух, которая жаловалась незадолго перед этим, что не умеет плавать), столь кратким ответом неудовлетворенная, толкнула свое подобие ногой.
— Ты все дуешься! — высказала она предположение и опять достала подругу ногой. Другая Золотинка поморщилась и отступила, сколько позволяла едулопова хватка.
Тут можно было бы и обидеться. И наверное, первая, говорливая, Золотинка склонялась к такому завершению беседы, когда, прохваченный сердечной болью, оборотень застонал, слабо ворочаясь, и говорливая Золотинка испуганно на него покосилась, ожидая, как видно, что именно сейчас «старый хрен» и окочурится.
— Брось! — взвинчено сказала она подруге. — Что толку дуться, когда нам обоим крышка, ты ж видишь… Как бы мы между собой ни ссорились, у нас с тобой много общего.
Тут они глянули друг на друга, словно пораженные справедливостью последнего соображения.
— Думаешь, я сама что-нибудь понимаю? — горячо продолжала говорливая. — Зачем это все старому хрычу понадобилось?.. Мне это не надо, во всяком случае. Мне и своего хватало — вот так! — Левой рукой, поскольку правую держал едулоп, говорливая Золотинка, показала сколько именно это будет «вот так!» — с головой. — И слушай, в животе у тебя пусто. Ты когда ела? Так жрать хочется…
Слово «жрать» неизбежно обратило ее пугливый взор на плотоядную рожу балбеса — Золотинка осеклась. Верно, она была не только говорлива, обидчива и великодушна, но и чрезвычайно впечатлительна.
А более всего непоследовательна. Страх смыкал ей уста и страх понуждал говорить, молоть языком, не заботясь, куда вывезет.
— Что тут со мной было в ночь, ты и представить себе не можешь, — пожаловалась она. — Этот ходячий мертвяк… Эти людоеды… — Лихорадочно блуждающий взор ее пал на исцарапанные, в синяках ноги, и говорливая Золотинка удивилась: — Ты такая тощая, слушай, — отметила она, имея, однако, в виду, свои собственные, недавно доставшиеся ей стати, — а икры… как у крестьянской бабы. Что ты молчишь?.. — начала она уже заводиться, раздражаясь, и вдруг переменилась, в розовом обгоревшем лице ее проглянуло нечто мечтательное: — Слушай, а это правда?.. Что хозяин говорит насчет наследника?.. Что у тебя с Юлием, а? Скажи по совести?
— Заткнись! — прошипела вдруг Золотинка с такой внезапной, непримиримой злобой, что говорливое подобие ее не в шутку оскорбилось, потемнело и замкнулось.
Жутко бухнула дверь.
До нутра прошибленные громовым раскатом, словно оказались они внутри гудящего колокола, обе Золотинки обмерли. И новый удар последовал после неспешного промежутка, размеренность которого свидетельствовала о рассчитанном, неколебимом упорстве.
— Порывай! — сорвалась в крик Золотинка. — Рукосил здесь! Спаси меня!
Легкая заминка означала, что Порывай слушал… И снова принялся за сокрушительную работу. В полнейшей растерянности металась взглядом Зимка-Золотинка, позабывшая с испугу о спасительном сходстве со взывающей к Порываю подругой. Мутно очнулся Лжевидохин. А едулопы — сытые животные! — вздрагивали и слегка косились на ходившую ходуном дверь. Кованное железо прогибалось пузырем и шло трещинами.
— Хозяин! — Зимка сделала шаг, но едулоп жестоко ее оборвал, дернул за руку так, что девушка едва устояла на ногах и умолкла.
Сыпалась каменная крошка. От сильного выбуха железо лопнуло и верхняя часть двери отскочила от сварных полос.
— Порывай! — истошно вскричала тогда Зимка не своим голосом — то есть Золотинкиным. — Стой, Порывай, подожди! Они подсунули меня под дверь, связали и бросили!
— Не правда! — возопила Золотинка.
— Ничему не верь, не слушай! — подхватила Лжезолотинка тем же самым, без малейших отличий голосом. — Обвалишь на меня дверь!
Порывай должен был приостановиться.
— Я Золотинка, ломай! — надсаживалась Золотинка при равнодушном попустительстве едулопа.
— Тебя обманут! — уверяла соперница.
— Хотят запутать! — утверждала Золотинка.
— Не жалко, пусть! Вали на меня! Пусть я погибну, только никому не верь! — голосила Лжезолотинка.
— Я здесь! — возражала Золотинка.
— …Они все равно тебя обманут! — уверяла Лжезолотинка.
— Все неправда!
— И ложь!
При таком поразительном единодушии соперничающих между собой одинаковыми голосами Золотинок у медного болвана, и без того свихнувшегося, ум за разум зашел, он отвечал исполненной глухого недоумения тишиной. Еще громыхнул — не в полную силу — остановился.
— Не жалей ничего, все равно я в их власти! — крикнула Золотинка.
Донельзя измятая, рассевшаяся полосами дверь, оглушительно всхлипнула.
Тогда, растерянно метнувшись взглядом, Лжезолотинка отпрянула от соперницы, сколько позволил державший за руки едулоп, и разразилась визгливой бранью:
— Гнилая кочерыжка, две сотни за грош! Вонючка!
Несколько помедлив, она подалась в сторону, чтобы самой себе тем же голосом возразить:
— Ах ты дрянь такая ты! Пакость! Стерва!
Золотинка беспомощно разевала рот, не зная, что этому вдохновению противопоставить: нет, не пакость? А Порывай, ошеломленный потоком грязи, которая изливалась из чистых девичьих уст, смутился настолько, что, кажется, поколеблен был в самых основах своего порыва и остолбенел. Распаленная успехом, Лжезолотинка выливала на саму себя ушаты помойных словес с изобретательностью, которая свидетельствовала о природных дарованиях и богатом жизненном опыте.
Однако в недолгом времени понадобилось ей перевести дух и этого оказалось довольно, чтобы болван так трахнул дверь, что Зимка прикусила язык, едва принявшись за новое коленце изумительной гнусности.
— Ну и паскуда же ты, паскуда! — молвила она еще, запинаясь, но, кажется, имела в виду на этот раз мятежного истукана, а не саму себя.
Порывай это так и понял. За изорванной дверью послышалось томительной поскрипывание… Оскорбленный Порывай удалялся, хлюпала вода.
— Порывай! — вскричала Золотинка в отчаянии. И Зимка, полное Золотинкино подобие, заехала ей по губам ладонью — девушки сцепились, имея возможность пинаться ногами и поражать друг друга одной рукой.
Конец безобразной схватке положил несколько пришедший в себя Лжевидохин. Он прохрипел что-то вроде: потише, ну вас! А едулоп, угрюмый зеленый балбес, что держал девушек, исполнил приказ в меру своего разумения: перехватил их за шиворот, одну и другую, и так хлопнул друг о друга, что обе Золотинки утратили дар речи и понятие о пространстве. Так что едулоп, покончив с основным недоразумением, вздернул их на ноги, чтобы возвратить к первоначальному положению.

Все дальнейшее произошло быстро.
Отпустив Золотинкину пару, Зимку, едулоп подтащил Золотинку к черному каменному изваянию и прижал. Ставший на ноги чародей, обдавая тяжелым хриплым дыханием, усилился поднять руку — полыхнул желтый свет.
Слова закостенели на губах, от макушки до пят пронизала Золотинку необыкновенная жесткость, стали явными состав мышц и распоры костей, словно она увидела себя насквозь. Напрягая волю, Золотинка выдерживала чудовищное давление колдовской силы, которая представлялась ей исполинской ладонью, что легла на темя. Сопротивление лишь усиливало мучения, понуждая сложиться в коленях и пасть. И однако, она чувствовала, что всякий уступленный вершок, будет потерян безвозвратно, что не подымется. Изнемогая, Золотинка заколебалась станом. И подалась вбок… Еще миг, казалось, и ускользнет из-под давящей, чуждой воли, воспрянет…
Но слишком она была слаба и измучена, чтобы сопротивляться давлению волшебного камня. Малодушие захватило ее, вот она поддалась, уступила еще, и вдруг ощущения изменили ей — исчезла.
В первый миг, не сообразив, что случилось, Золотинка поняла это как облегчение. Она продолжала видеть. И слышать тоже. Даже яснее, чем прежде, но вместо тела, вместо мучительно явственных ощущений не стало ничего — пустота. Утратилась даже голова, мурашки по коже, тяжесть языка во рту, боль в затылке, сожженные ладони — пропали любые, даже незначительные ощущения, которые дают представления о самом себе. Отсутствие тела поразило ее, как внезапная тишина.
Осталась только чистая мысль.
Не умея повернуться, она повела глазами — если, конечно, это были глаза. Скованному взору ее предстал Видохин, он сам откуда-то вынырнул и так близко, что трудно было понять, почему не ощущается дыхания и запаха из зыбкой, чернеющей пасти, обрамленной гнилыми пнями зубов. Видохин отстранился, промелькнул едулоп и появилась Золотинка, собственное Золотинкино подобие, которое и воззрилось на нее — скорее с испугом, чем с торжеством. Облизнула в растерянности губы, потрогала взъерошенное золото волос и кинулась бежать — вдогонку за всеми.
Остался простенок между окнами, которые угадывались светом справа и слева. Болезненное сипение, вздохи, тяжкий топот едулопов, лепет босых Золотинкиных ног по полу — все удалилось, закрылась дверь.
Напрягая слух, она разобрала далекое журчание воды.
В крайнем положении глаз или, точнее сказать, при смещенном поле зрения — ничего иного нельзя было утверждать, потому что Золотинка не улавливала естественного напряжения, какое вызывает поворот глазного яблока в глазнице — она разглядела нечто чернеющее там, где при благоприятных условиях следует рассчитывать на кончик собственного носа.
Если нос у нее был, то совершенно черный.
Сгоряча Золотинка не успела еще и испугаться по-настоящему, не то, чтобы осмыслить свое положение и прикинуть последствия, но томительный ужас уже подкрадывался к ней исподволь… безысходность… полная невозможность пошевелиться и закричать.
И чувство времени, основанное на телесных ощущениях, тоже отсутствовало. Обнаженная мысль как бы лишилась отсчета, основанного на течении бытия. Все, что можно было сказать: прошел неопределенный ряд мыслей. Долго это было или нет, Золотинка услышала грохот: что-то бухнуло раз-другой, задребезжало, медленно поднималась пыль. И появился истукан с тяжелой каменной глыбой в руках.
Вот, значит, для чего он удалился, вовсе не обескураженный никакими сомнения, — Порывай искал увесистый таран, чтобы сокрушить железную дверь.
Медный болван остановился против Золотинки и выронил камень. Потом в некой мешкотной раздумчивости ступил ближе, стена и потолок взметнулись перед Золотинкой, все перевернулось и обвалилось, так что она успела охватить взглядом часть коридора. И снова все тотчас же опрокинулось. Но Золотинка оставалась при этом совершенно неподвижна, она не знала чувства равновесия, не кружилась у нее голова и не захватывало дух при самых ошеломительных переворотах. На взор ее набежали мелькающие пятки болвана и растрескавшийся плиточный пол. Стало быть, она очутилась на плече у истукана.
Еще Золотинка успела отметить перемену там, где видела прежде ряд изваяний: одно из них, второе с краю, как выпавший зуб, исчезло. Оно очутилось на плече у Порывая. Золотинка и была этим изваянием. Она превратилась в статую. В ту высокую черную женщину с гладким животом и гладкими руками… что-то такое припоминалось. Трудно только было теперь сказать, были у статуи ноги или же каменные складки покрывала переходили в тяжелое круглое основание?
И недолго она обманывалась относительно намерений Порывая, медный человек прихватил с собой статую не потому, что распознал скрытую в изящном художестве душу, а как раз наоборот, по причине противоположного свойства: понадобилась крепкая твердая глыба, плотная и тяжелая. Это обнаружилось сразу, когда они дошли до конца коридора. Все взметнулось перед Золотинкой — грохот, пыль, Порываевы руки, грудь, мелькнул пролом. Они прошли сквозь стену! Золотинка успела отметить свежий развал кирпичей и колеблющиеся в клубах пыли обрывки обоев.
С самого превращения Золотинку не оставляло состояние немотствующего изумления, тем более тягостного, что она не имела способа проявить себя и только схватывала все то, что подворачивалось взору: разливы вод, потекшие стены, потолки и пол, обломки разрушенных дверей, проломы — хватало трех-четырех ударов, чтобы Порывай пробивал стену. Он двигался прямиком, неведомым своим чувством угадывая положение оборотня в пространстве.
Так они выломились во двор, где ровно шумели водопады. Случайный мажущий взгляд не открыл Золотинке людей и никого вообще, кроме дохлых едулопов. Она упала в воду и снова вынырнула. Медный человек прихватил свой тяжелый пест и вернулся во дворец другим ходом. Предстали все те же разоренные, перевернутые вверх дном, положенные на бок, взлетающие и падающие покои. Местами Золотинка примечала прежние проломы и разбитые двери — Порывай кружил. Кружил, должно быть, Лжевидохин. Или утратившие руководство едулопы.
Потом Порывай поднялся по лестнице, походя проломил простенок и вышиб дверь, все разметая перед собой, и снова прошествовал чередою затопленных покоев. Открылся обширный мусорный чердак; срываясь с пыльных балок целыми гроздьями, взметнулись летучие мыши.
В глубоких оконцах, прорезавших изнутри кровлю, случайный взгляд выхватывал краюшки расчерченного переплетом простора — повитую размочаленными прядями облаков лазурь.
Порывай ходил кругами, словно потерявшая след ищейка, и останавливался. Потом он взмахнул Золотинкой и с треском перешиб опорный столб в полтора обхвата толщиной — остро желтеющий излом напоминал собой перебитую кость чудовища. А Порывай продолжал; неспешно двинувшись вдоль ряда поставленных по оси чердака опор, он расшибал их одним взмахом каменного песта. Потрескивала и кряхтела крыша, жутко вздыхала, но держалась на прочно устроенных перевязях. Проломленные столбы свисали из-под гребня крыши неровным, расстроенным рядом. Порывай принялся за стропила. Крыша трещала, оседая неожиданными крушениями, с шумным шурханьем целыми пластами осыпалась по краю пролома черепица. Приноровившись к мерному рабочему шагу, медный человек шагал, как косарь на лугу; отмахивая Золотинкой, добросовестно прокосил он низ крыши по одной стороне чердака — балки, обрешетку и черепицу сразу, и когда прошел торцевой стороной, крыша обвалилась всей путаницей стропил прямо на Порывая. Он разгребал ее руками, каменным пестом и выломился на волю.
Над изломанными горбами осевшей кровли метались летучие мыши. А на самом перевале, на перекореженном коньке шатались и скользили с оборотнем на руках два голых балбеса. Как занесло их сюда под самое небо, сознавал ли чародей сколько-нибудь ясно, где оказался, — это невозможно было уразуметь. Видение мелькнуло и пропало, Золотинкин взор уткнулся в порушенный край кровли.
Все трещало вокруг и вздрагивало, она провалилась ниже, взором в мусор, и опять взлетела — в кратчайший миг открылись далекие горы и склон с дорогой, где валили из крепости расстроенные толпы беглецов, грязно-белое пятнышко среди людей — Поглум. Все это Золотинка увидела, а подробности осознала потом. Медный человек не останавливался, он продолжал разрушение, толкал и сбрасывал в пропасть путаницу ломанных бревен вперемешку с черепичным дрязгом, крушил все подряд, не разбирая.
Золотинка плохо понимала невразумительное мелькание в глазах. Перед мысленным взором ее стоял тот горный склон, где шагал, возвышаясь над людьми Поглум… Медведь ушел и, значит, ушли все. И Юлий. И Нута. И воевода Чеглок. И Хилок Дракула. И Золотинкино подобие, Лжезолотинка — все. Все ушли…
И вдруг все кувыркнулось, Золотинка не успела понять, что падает, как резво крутнулась перед ней крыша, стена, водопады и небо… Она плюхнулась в воду, поток сомкнулся взбаламученной мутью. Еще посыпалось что-то сверху, щебень и камни, пал, навалился на глаза обломок стены… Золотинка почти не видела.
И долго, невозможно сказать, как долго, ничего не происходило, хотя Золотинка слышала разносившиеся под водой, бухающие удары. Понемногу поток очистился, по верхнему краю поля зрения побежали быстрые солнечные узоры. Вода, наверное, спала. Золотинка распознала кусочек густого вечернего неба… И что-то темное, необъятное рухнуло… Настала мгла.
Еще она разбирала изредка доносившееся громыхание… И опять что-то ухнуло — окончательно. Тишина окутала Золотинку. Ослепшая, она утратила теперь и слух.

Настала пустота. Лишенный времени и размерений глухой мрак. Что-то такое необъятное, что страшнее и безнадежней ночи.
Только замкнутая на саму себя мысль.
Бесконечное повторение одних и тех же кругов.
Ни отрады, ни перемены, ни возбуждения… ибо и возбуждение выдыхается, когда нечем питаться.
Понемногу и неприметно мысль глохла, тускнела, стирались воображение и память. Раз за разом повторяясь, воображение исчерпывало себя и становилась ненужной память, которую не к чему было приложить.
Золотинка неотвратимо тупела, погружаясь в смутный и безразличный сон.
Не годы, недели и месяцы понадобились для того, чтобы Золотинки не стало.
Она исчезла.

Конец третьей книги